Ранняя английская  весна  чем-то  напоминает  дружелюбного,  но робкого
щенка.  Она с  надеждой  делает шаг в  вашу  сторону, пугается,  отпрыгивает
назад, крадучись возвращается,  наконец,  обретает уверенность и с радостным
визгом  бросается  на  вас.  Приятный  вечер,  выманивший  мистера  Синклера
Хэммонда  в  сад,  сменился  чередой отвратительных апрельских  дней,  когда
солнце  выглядывает украдкой  и  пугается первой же  возникшей  на его  пути
тучки, а всякого, кто осмелился выйти без зонта,  подстерегает холодный душ.
Но прошло лишь две недели,  и  наступило утро, каким не стыдно  похвастаться
самому июню. С запада дул приятный теплый ветерок, солнце царственно озаряло
благодарный мир, и  даже Уимблдонский луг,  хоть и сохранял  некий  зловещий
налет, присущий местам, где пролетариату позволено во всякое время швыряться
бумажными пакетами, заметно повеселел, а уж сад Холли-хауза, через дорогу от
луга, преобразился в истинный рай.
По крайней мере,  так  думала Флик,  расхаживая  по лужайке. Деревья  у
стены  стояли  в зеленом мареве первых листочков;  землю  фруктового  садика
усыпало снегом  яблоневых  лепестков;  повсюду  кивали  головками  нарциссы.
Бодряще пахла вскопанная земля,  воздух  звенел разнообразными звуками -- от
серебряных трелей дрозда в живой изгороди,  до  далекого  контральто  миссис
Фрэнсис Хэммонд, бравшей в гостиной урок музыки. И таким волшебным  был этот
день, что даже последнее проявление весенних безумств не  могло заглушить во
Флик пьянящего восторга.
Она как  раз пыталась разобраться  в своих чувствах. Почему каждый нерв
ее дрожит от  восхищенного  волнения? Разумеется,  не  потому, что в  четыре
тридцать  она должна  заехать  за Родериком в  контору,  чтобы потом  вместе
выпить чая у Клариджа. Родерик очень  мил, но при всех своих достоинствах не
способен вскружить голову никому, даже  своей  нареченной.  Нет, решила она,
эта взбудораженность  --  всего  лишь  предвкушение  чего-то замечательного,
посещающее молодых по весне. Мы, седобородые старики, столько раз покупались