Прошло много лет, и  я понял это. И ты тоже поняла, правда? Потому что тебя,
той, что была,  тоже нет  больше. Мы стали  другими, по  отдельности друг от
друга, без смирения и сроднения с переменами любимого, на  разных дорогах, в
разных жизнях.
Время обточило нас на разных станках, и наши миры стали разными.
Если даже предположить сумасшедшее, невозможное, что  мы  встретимся --
это не  будет иметь никакого значения. Мы будем искать и желать друг в друге
то прежнее, что знали и чувствовали когда-то. Стараться увидеть и обрести то
родное, чем мы были.
Это  странное ощущение. Как будто  не было всех этих огромных прошедших
лет, прожитых  вдали и  по-разному, как  будто  годы и  годы прошли в некоем
параллельном, другом, нереальном измерении, не имеющем отношения к тому, что
жило внутри нас и  между нами,  и вот сейчас мы встретились -- и  продолжаем
жить вместе  с того  самого  момента,  когда  расстались.  Словно расстались
совсем недавно, вчера, неделю назад.
И когда мы расстанемся вновь,  то в памяти друг друга снова будем теми,
что  когда-то,  молодыми, здоровыми,  красивыми  и веселыми, в полете и силе
жизни, даже когда  она  боль, потому что  еще огромность впереди, --  а  эта
встреча, она останется так, сбоку, маленьким боковым ответвлением, ничего не
меняющим.
У меня было когда-то так много слов для тебя, так  много,  что я не мог
остановиться говорить их. Это  не от болтливости, и не от того, что мне было
легко и неважно, бездумно, говорить их -- а от того, что мы были  вместе так
мало, так мало, считаные дни, милая, а я думал о  тебе так много, всю жизнь,
и разговаривал  с  тобой -- без тебя --  всю жизнь,  и  при  встречах мне не
хватало времени сказать тебе все, что так хотелось, так надо было.
Не было дня, когда я не разговаривал  бы с тобой. Вся моя жизнь состоит
из двух половин: первую я тебя ждал, вторую я тебя помнил.
Я писал это письмо много лет, очень много. Ночами, глядя в темноту, и в
поездах, куря в  тамбуре, и в толчее улиц, и просто  в свободную минуту. Так
странно:  и пел  гондольер  в  Венеции, и  играл  скрипач  в  Иерусалиме,  и
светилась Эйфелева башня,  и в бессонницу в тундре  под храп бригады доносил
разбитый  транзистор: "Лишь  о том,  что все  пройдет, вспоминать не  надо".
Тогда еще я умел плакать.
Ты плачешь по мне, милая? Ты меня помнишь?