себя, ориентируясь на нее, историю: я герой-курсант, у которого заглох в
полете двигатель истребителя и который не катапультировался, спасая бог
весть что внизу, и посадил самолет, чудом выжив после взрыва его на
земле, и списан навеки из родной авиации, и трагическая любовь заставила
меня страдать в сумасшедшем доме и бросить университет, а вот сейчас я
полюбил по-настоящему впервые и с первого взгляда. (В психологии, вроде,
подобные явления классифицируются как "косметическая ложь".)
Я танцевал с ней еще раз и нескладно как-то пытался изложить эту
версию - без признаков сочувствия и успеха. Она не была расположена
выслушивать, я в волнении говорил ненатуральным голосом - одно другое
усугубляло.
Танцы кончились быстро.
Она прошла к юноше - видимо, ждавшему ее. Они ушли обнявшись.
Выглядел юноша никак; я, по моему убеждению, производил более выгодное
впечатление. Вслед им я пережил быстро улетучивающуюся сложную смесь
тоски, разочарования, высокомерного презрения, зависти, злости и тихой
жажды чисто плотских ощущений. Через минуту это состояние утеряло
конкретную направленность, и исчезло уже в обобщенной форме (кроме
своего последнего пункта) тем скорее и легче, что подошли мои
попечительницы, и возник веселый разговор - треп, и мы поли к себе, и
рядом были готовые разделить мои чувства - кои я и оставил самому себе
со смутным сознанием собственной незадачливости и спекулятивными
морализаторскими построениями в пользу целомудрия.
Он говорил обо всем с циничной издевочкой и писал стихи о паладинх
и принцессах. То был человек веселый, слабый и несчастный,
принадлежавший к числу тех, у кого вроде бы все в общем не хуже, чем у
других, но имеется в их характере некая черта, которая помимо их воли и
сознания отравляем им жизнь. Он был привязчив - но привязанности его
были неуверенно-непрочны при ласковости; по обыкновению он прикрывал
неувернность иронией, сарказмом. Его нельзя было обидеть - он уходил
раньше, чем чувствовал только возможноть неприязни; при своем грязном
