Вот потому и держится всегда один, от всех поодаль, что не заметить
этого было в сравнении с прочими. Поэтому и служащих своих старинных
всех поувольнял - да не просто, а так задвинул, что кто в Омске, кто в
Томске, кто в Тифлисе - подалее, долой. Хотя, говорят, наградных дал
щедро, чтоб не обижались и молчали, но главное - чтоб не было рядом тех,
кто его еще знал другим, высоким.
Потому, брат, и старых друзей к себе не допускает: боится,
стыдится, опасается - вдруг конфуз, слухи компрометирующие, бестактный
вопрос. Далеко ли до скандала...
Вот оттого и сердит часто стал, ногами топает, - нервничает. То ко
двору представляться, то чиновник с особым поручением от государя жалует
- самое время разворачиваться! И вдруг - такая беда, что рост все меньше
да меньше! А ведь одно дело назначить на большой пост человека видного,
осанистого, значительного, а другое - маленького да писклявого...
А он так сумел себя поставить, на таком счету при дворе, что всегда
им довольны - умеет угодить да угадать. И какие враги ему козни строили,
какие недоброжелатели были влиятельные и злобные, - всех обошел, смял,
обдурил, всех выше поднялся. Узнают они теперь - вой поднимут, осмеют, в
отставку уйти заставят!
Так что обижаться на него нельзя. Такое несчастье... Лучше уж
несправедливым прослыть, высокомерным, страх и ненависть внушить, - да
только чтоб про слабость его не прознали, это конец.
Потому и выезжать перестал, на балы больным сказывается, общение
прекратил, - никто похвалиться не может, что рядом с ним был, говорил
- 108 -
запросто. Занятостью объясняет, здоровьем, праведностью натуры: мол, все
в работе, уединение и книги предпочитает, развлечений чужд... Ага! -
я-то его помню чиновником мелким: услужлив, общителен, веселье всегда
разделит... а порой такие кутежи начальству устраивал, все умел достать,
и цыгане, и женщины, и главное - никакой огласки, все шито-крыто!
Так что я не обижаюсь, что увольняют меня из службы. Дело свое
исполнял исправно, в дурном не замечался... разве что подольститься не
