ляжет раньше, чем я выйду к воде, то - крышка:  реки  встанут  льдом,  и
недалеко я по этому льду уйду...
На двадцать второй  день  я  полдня  пёр  по  болоту,  если  только
экономную  вялую  походь  можно назвать словом "пёр". И подморозил ноги.
Выйдя на сухое, сразу разложил костер и  долго  растирал  их,  но  стали
побаливать и опухать. Суставы ныли. Вставать утром было больно: затекали
локти,  колени,  поясница,  пальцы.  Я  кряхтел,  подстанывал,   кипятил
пихтиовые иголки, проверял, все ли на месте, и трогался.


- 72 -

Утром первые полчаса  идти  было  очень  трудно.  Хотелось  лечь  и
послать  все к чертям. Внутри противно дрожало, кружилась голова. Каждый
шаг доставался через силу. Потом становилось легче, тело  разогревалось,
притуплялась  боль,  и я старался идти как можно ровнее, без ускорений и
остановок, идти до вечера.
Ватник  превратился в лохмотья; борода отросла и стала курчавиться.
Через завалы я уже не лез, а обходил  их,  тщательно  выбирая  под  ноги
ровное место, чтоб не споткнуться и не тратить лишних сил.
Ручей я увидел на двадцать седьмой день - настоящий, большой ручей,
который  впадает где-то в реку, текущую к океану. Я б, наверно, заплакал
от радости и городости, если б так не выложился.  А  тут  просто  стоял,
держась за сосенку, и смотрел.
Я развел костер, сел и выкурил предпоследнюю сигарету,  оставленную
на "День воды". Последняя лежала на "День жилья".
Пальцы слушались плохо, почти не чувствовали, и крючок к  леске  не
привязывался  никак.  Я  затянул  узел зубами. Наживкой примотал красную
шерстинку свитера.
Я  задремал,  и  чуть  не  свалился  в  воду,  когда дернуло леску,
намотанную на палец. Хариус был чуть больше  авторучки.  Меня  затрясло,
очень хотелось съесть его сырым. Но я почистил его и поджарил на огне, а
из потрохов и головы сварил суп в банке и тоже съел.
Больше  не  клевало.  Я  отдохнул и подумал, что все в порядке. Что
всегда был вынослив и живуч, что каждый день  кипятил  хвойный  отвар  и