спокойным и злым.
- Еще раз запаникуешь - выгоню вон, - каркнул он.  -  Я  свой  срок
знаю.  Иди  уже,  - добавил с одесской интонацией, сопроводив подобающим
жестом.
С  приемом  "лишней  детали" я мучился, как обезьяна с астролябией.
Безнадежно...
-  Не тушуйся, - каркал наставник. - Это уже работа по мастерам. Ты
еще не стар.
И  подлил  масла в огонь, уничтожающий мое представление о том, как
надо писать:
-  Десятое.  Вставляй лишние, ненужные по смыслу слова. Но чтоб без
этих слов -  пропадал  смак  фразы.  На  стол  клади  "Мольера"  Михаила
Афанасьевича.
И жезлоообразный его палец пустил неправденое течение моей жизни  в
очередной  поворто,  столь  похожий  под  откос.  По старому английскому
выражению, "я потерял свой нерв". В  марте,  через  полтора  года  после
начал  этого  самоубийства,  я пришел и сказал, что буду беллетристом, а
еще лучше - публицистом. И поднял руки.
- Одиннадцатое, - холодно вымолвил мой Люцифер. - Когда решишь, что
лучше уже не можешь, напиши еще три вещи. Потом можешь вешаться или идти
в школьные учителя.
Все кончилось в мае месяце. Хороший месяц - и  для  начала,  и  для
конца любого дела.
- Молодой человек, - обратился он на "вы". - У вас есть деньги?
Денег не было давно. Я стал люмпеном.
- Мне наплевать. Украдите, - посоветовал он. - Придете  через  час.
Принесете  бутылку  хорошего  кньяку,  двести граммов кофе, пачку табаку
"Трубка мира" и самую трубку работы лично мастера Федорова, коя в  Лавке
художника  стоит  от  тринадцати  до  сорока рублей. Не забудьте лимон и
конфеты "Кара-кум".
Восемь  книг  я  продал  в  подворотне букинистичесого на Литейном.
Камю, Гоголя и "Моряка в седле" я с тех пор так и не возместил.
Лимон    пришлось   выпрашивать   у   заведующей   столом   заказов
"Елисеевского".
-  Вот  и все, молодой человек, - сказал он. - Учить мне вас больше