сочиняли, заставляли расколоться и, конечно же, кандей казался расколовшимся
раем по сравнению с процедурой дознания...
По утрянке нас выстраивали перед портретами Ленина и Сталина.  Зарядка,
затем пение одной, двух любимых  песен Ильича, затем  дрова, затем  полмиски
шелюмки,  приборка и  политграмота.  На уроке  слабые, битые,  но поумневшие
звереныши  тискали  доносы.  Донос  считался  легким  симптомом   морального
возрождения   вражьего  выблядка.  За  него  выдавался  белый  хлеб.  Вы  бы
посмотрели, гражданин  Гуров,  как  интеллигентные  дети  инженеров, врачей,
эсеров,   дворян,   священнослужителей,   бывших   помещиков,   фабрикантов,
литераторов, не выдержав голодухи, хамского насилия и унижений, превращались
в волчат...Не все, конечно, не все, далеко не все, теплились во многих души,
сопротивлялись  распаду,  одни  смиренно,  другие  яростно...  Были  побеги,
удавки,  толченое  стекло, саморубы,  уксусная  эссенция, кипяток  на  руки,
голодовки -- все было в  детдоме  имени против фашизма, как потом было то же
самое,  но еще  пострашнее  в лагерях... Пожалуй,  я  начинаю надираться. На
сегодня хватит...
Ночной, подлый террариум...  По  ночам активисты бегали по  спальням со
стоячими. Им хотелось ласки, и бледные,  бедные лысенькие мальчики с черными
кругами под  глазами, за конфетку, за кусок сала, за хлеб или просто так, от
страха, схватившего за горло, подставляли несчастные попки молодым козлам...
Потом кто  развращался, кто  падал,  кто  вешался, кто тихо плакал... Рябов!
Рябов! Подай  мне сюда...  слезинку,  так  сказать, ребенка...  отставить...
виноват... подай  мне  сюда  Карла  Энгельса, Владимира  Сталина...  Максима
Крррупскую ты  мне сюда подай! Пода-а-ай, говорю-ю! ..  Они видели,  все они
видели...  с портретов...  и зеркало русской  революции там висело... Волоки
их, Рябов,  не-мед-лен-но! Я  их тыкну, тыкну... Перовскую...  Желябова тоже
волоки...  всех тыкну бородищами,  усами, носами,  очками,  мордами,  умными
лбами в несчастные попки  мальчиков... тыкну, тыкну в первую сперму  молодых
козлов... тыкну, сука, тыкну в  слезинку... Все.-- Все... Спасибо, гражданин
Гуров... Это -- последняя рюмка...
Ко мне  тоже однажды сунулся один хмырина.  Стишки, сволочь, писал  под
Маяковского. Я вот этой рукой взял его за хер, вывел немедленно из спальни и
кулачищем врезал по темечку. Я так в деревне, бывало, баранов забивал. Силен
был не по годам. Врезал, а он  -- брык с копыт, и до утра провалялся. На мое
счастье  отшиб  я ему  тем  ударом память. Все начисто забыл,  падлюка, даже