синдромами не глядя, баш на баш, то я бы знал, что делать со своим. И сейчас
знаю. Впрочем, вы тоже знаете.
А знаете, кто притормозил  вас,  когда вы  уж было  собрались лет шесть
назад в командировку в Штаты?.. Я...  Скромно и  тихо,  без  тени  торжества
повторяю: я. И, конечно, если бы не я, вам удалось бы провезти с  собой  или
переслать  с  зарубежными  гостями  вашего  зятя,  скажем, колье  княгинюшки
Белобородовой.  Затем  свалить  и провести остаток  дней  в  Голландии.  Так
примерно   рисовалось  вам  ваше   будущее?  Я  уж  не  говорю  о  28-летней
бело-розовой, как топленое  молоко  моей бабки Анфисы, голландке, которую вы
забрызгали бы своей  грязной спермой и произвели на свет пяток мальчуганов с
тухлыми  генами,  абсолютно  лишними   и   ненужными  славному  голландскому
народу...
В  круиз   средиземноморский  не   пустил  вас  тоже  я.  Да!  Угадали!
Торжественно открыть в Индии мясокомбинат тоже никак не мог я вам позволить.
Я пас  вас, теленочек вы мой, пас и не брал  только потому, что внутренне не
дозрел еще до последнего разговора с  вами. Но не раз бросало меня  в черный
пот от  мысли,  что  вдруг  каким-нибудь странным образом  из-за  советского
распиздяйства,  недогляда,  случайности  наконец, удастся вам намылиться  из
пределов обворованного  Отечества,  а мне утречком сообщают эту новость, и я
глупо раскрываю свою варежку, затем сжимаю желваки и, полный мудак, страстно
обдумываю, как бы похитрей водворить вас обратно... Ужасно.
А вот понимаете вы,  что вполне в  моих силах переправить себя,  вас  и
наши  камешки  через  Турцию  в ту  же  Голландию.  Давайте попьем  кофейку,
погрызем  греночки,  расслабимся,  сырные  палочки  передайте  мне,  сливки,
пожалуйста, и колбаски кусок. Благодарю...
Итак,  мы уже там. Сидим в кафе, в душе покой, и невозможно предстаеить
более комфортабельного пути  к далекой еще смерти, А  милые голландцы  и  не
подозревают,  что за  старички, что за  персонажи российской истории, удачно
выбравшиеся  из  ее  кровавого,  свинцового потока,  попивают  на их  глазах
кофеек, и один  из  них  провожает сальными глазами молодые, упругие  попки,
рвущиеся на  волю  из  джинсов,  и  спрашивает другого,  нежно  укрывшего  в
громадной лапе, как в теплом  гнезде, беленькую,  чтобы  она, не дай Бог  не
остыла,  чашечку  турецкого  кофе,  спрашивает,  урча  от счастливейшего  из
возможных под луной состояний -- стариковской беззаботности: а не сыграть ли
нам,   гражданин  Следователь,  в   шахматишечки-шашечки?  И  тот,   другой,