преподнес  их  детдомовцам  --  детям  врагов  народа.  Ну, и  дули  детишки
несчастные "если завтра война", "вместо сердца пламенный мотор", "и никто на
свете не умеет лучше нас смеяться и любить"...
И  захожу я  однажды  к  Влачкову  прямо  в  обкомовский  кабинет.  Псы
дожидались меня на улице, в "Эмке". Привет, говорю. Надо поболтать и неплохо
бы сделать это вас  дома за  рюмочкой, да под  грибочек... Едем  к Влачкову.
Едем  и напрягаю я весь свой, порядком изощренный к тому  времени, умишко, с
какой  стороны забить мне это матерого вепря. С  какой стороны? Уж больно он
неуязвим А брать его пора. Пора!  Не  то поздно будет, переждет падаль, пока
ежовщина стихнет и сам еще порубает вокруг себя всех явных и скрытых врагов.
И меня задеть сможет. Брать его, суку, надо, брать! ..
По дороге болтаем о боях в Испании, о зверствах фашистов в Германии, об
ужасах концлагерной  жизни арстованных в Берлине  товарищей,  о стахановском
движении так  далее. Приезжаем. Псам незаметно приказываю  вызвать  двадцать
рыл из спецохраны, оцепить дом, никого впускать и не выпускать.
Сидим. Пьем. Закусываем.  Продолжаем болтать, но и  о Влачков, чую я, в
страшном напряге, и  сам я никак  додумаюсь, как мне его получше схавать. Не
вписывается  Влачков  ни  в  один сюжет. Не влазит -- и  все.  И вдруг меня,
совершенно как писателя, осеняет вдохновение и является образ Дела. Кого-то,
говорю,  напоминает  мне  ваша  трубка.  Бледнеет  Влачков  и,  чего  уж  я,
откровенно говорю не  ожидал, раскалывается  от  полноты скопившегося за две
недели страха. Да, признается, пошутил я  однажды на пикнике  в заповеднике,
что  очень  смахивает  моя  трубочка на лицо  Феликса Эдмундовича.  Понимаю,
говорю, что  не был у  вас  никакой  задней мысли,  но  шутили вы зря.  Этим
воспользовался Понятьев.  Донос  его дошел  до Ежова и возвратился  к  нам с
печальной визой.  Расследовать  и  наказать  виновных.  Официально,  говорит
Влачков, я никогда этом не сознаюсь. Это было бы равносильно подписанию себе
сурового  приговора.  Все  свидетели того  шутливого безобидного  разговора,
кроме Понятьева, расстреляны  как  враги  народа, каковыми  очевидно  они  и
являлись  на самом  деле, а против Понятьева я  и сам кое-что  имею. Раз для
спасения  своей  шкуры  решил  меня  заложить,  то его  заложу  десять  раз!
Двадцать! Сто раз заложу! Сволочь!
Вот это везуха поперла, думаю. Вот это везуха!
А   вот   скажите,  говорю  Влачкову,   с   большим   намеком  дожность
беспринципной защиты, не упоминал ли как-то пьянке Понятьев, как он вместе с