дела, в жизни и последний -- тем более... Да. В протоколах допросов, кстати,
я никогда не старался блеснуть слогом, блядануть лишним эпитетом и умничать.
В  отличие  от многих  моих коллег, я  никогда не мечтал, устав  от борьбы с
внешними  и внутренними  врагами, перейти  на литературную работу,  вступить
автоматом, по  звонку с Лубянки в Союз  писателей  и грести деньгу  за порчу
великого и могучего русского языка.
Многих мы уже проводили с шампанским за тихие письменные столы, многих.
Разбудите  меня  ночью,  прочитайтв  наугад полстраницы, и я  с  ходу скажу,
чекист  тиснул ее или просто  полуграмотный  пиздодуй вроде Георгия Маркова.
Воняют  страницы  книг моих бывших  коллег протокольной керзой, прокуренными
кабинетами, протертыми  локтями, геморройным жопами, издерганными нервишками
и страхом за собственны шкуры. Ведь нашего брата -- палача, гражданин Гурое,
тоже  немало ухлопали, пошмаляли, схавали. И  горели, между прочим  зачастую
именно те Питоны Удавычи, которые, обнаглев  и  очумев  от вдохновенья,  так
распоясывались  на допросах, таки  насочиняли  чудовищных фантасмагорических
сюжетов,  что  начальнички наши, палачи  со  слабым в общем-то  воображением
хватались за головы и старались избавляться от "поэтов" своего дела...
Да-да!  Было  времечко  в   тридцатых,  да  и  сороковых  годах  нашего
замечательного века, когда Лубянку и подобные заведения  в крупных и  мелких
городах Российской империи смело  можно  было называть Домами Литераторов. В
них  кишмя кишели представители  различных литературных течений,  не враждуя
друг с другом, ибо была  у них у всех одна цель: захерачить с помощью одного
или  нескольких  бедных  подследственных  произведение  принципиально нового
жанра: Дело.  ДЕ-ЛО!  Движение идеи следователя к цели.  которое  мы  промеж
собой  называли  сюжетом,  должно было, пройдя  через  различные  перипетии,
собрать в конце концов  в  один букет всех  действующих  лиц Дела  -- врагов
народа  и их  пособников. Букет  преподносился трибуналу, а тот,  не понюхав
даже, посылал  одни цветочки  в крематорий,  другие  на смертельную холодину
лагеря. И все! И Дела -- эти поистине сложнейшие произведения соцреализма --
забывались,  а  литературные  герои,  советские  люди,  люди  нового   типа,
засасывались трясиной забвения.
Но  Сталин и  политбюро требовали  от нас новых,  более интересных Дел,
требовали более полного слияния литературы с жизнью. Им пришлась по вкусу не
призрачная кровь выдуманных  персонажей,  а  теплая реальная  кровушка наших
подследственных --  "мерзких  злодеев,  потерявших  человеческий  облик  при