там думают", я чувствовал удушье  и мне казалось, что и  Сталин,  и я заживо
похоронены  в  мраморном  подвале  и  избраны нечистой  силой  охранять труп
желтого человечка  в  кителе с нагрудными  карманами, потерявшего  последнюю
примету отношения к жизни -- способность по-человечески разложиться в сырой,
замечательной, с такой  любовью  сотворенной Богом земле, или  стать хотя бы
горсткой  пепла. И охранять  нам его мертвый  сон  непонятно сколько,  может
быть, бесконечно  долго,  пока Иван-царевич  не даст знать о себе серебряным
звоном лошадиных подковок по черным камешкам Красной площади, пока не сбежит
он вниз по мраморной лесенке, не сбросит  с гроба хру.стального крышку, пока
не расшевелит мертвеца и не скажет ему, улыбаясь: "Вставай, дядька! Вставай,
да  иди  спать  в  постельку  готовую,  в  теплую  и  пуховую! "  И  возьмет
Иван-царевич желтого человечка на руки, как деток берут,  заснувших в гостях
от  сладкого  измора,  и перенесет  его на  руках туда,  где  всем  положено
покоиться  от века, и  помолится на коленях,  чтобы приняла Мать-Сыра  Земля
хоть что-нибудь, хоть клеточку  одну, оставшуюся от человека несчастного, от
раба Божьего -- Ульянова Владимира,
Жуть  пробрала  меня,  а  Сталин, уверенный, что  похоронил  Джугашвили
заживо  по  прямой вине  мертвеца, который якобы  жив,  и якобы  будет жить,
окаменел от ненависти к Силе, бросившей его  с  какого-никакого, но с живого
пути в мертвые тиски казенной службы.  А  в них уже  не повертухаешься, даже
если очень захочешь повертухаться: они там не дадут! Не дадут! Кто-кто, а он
их хорошо знает!  Он их творил по своему подобию! Не дадут! Не  вымолит он у
них за тихую, оговоренную любыми политическими условиями  отставку ни глотка
воды,  ни   вздоха  воздуха  на  утренней  Улочке   Гори,  ни   безымянного,
унизительного  по  их мнению существования пастухом, сторожем,  чистильщиком
сапог, мойщиком  посуды, служителем в  рядовом морге. Не  дадут, проститутки
вокзальные, жестокие, лживые! Всюду смерть...
-   Иосиф   Виссарионыч!  --  говорю.  Вздрогнул,  ожил   рябой  камень
страдающего всемирно известного человеческого лица. -- Может, и не та сейчас
минута, и дурак я глупый, как всегда, но хочу обратиться к вам с просьбой.
Момент я, однако, выбрал правильно.
- Говори, Рука, Я хочу слышать голос. Говори.
- Дело ко мне поступило, Иосиф Виссарионыч, одного талантливого артиста
ТЮЗа,  Волконского Николая. Наследственность. Пьет  парень.  Гол как  сокол.
Дома -- четыре угла. Только на стене черный громкоговоритель висит. Два угла