наливал! Да, да! В кобуру. Иной  раз зайдет с тоскливой и яростной рожей  за
угол, снимет кобуру с портупеи,  башку запрокинет и присосется, ни  капельки
на  земь не прольет.  Вот  и  допился институтского спирта, которым  ко  дню
рождения Ленина бомбы протирают. Сначала лаять во сне  начал наш участковый.
Тетерин ведь за стеной  у  него  жил, все  слышал.  Лает  и  лает.  Иногда с
подвизгом,  иногда,  особенно  в  полнолуние, с тошнотворным подвоем.  Спать
невозможно было от  евонного лая  и  воя,  а указать  на это не давал он нам
никакого права.
"Я лаю  по  особому  оперзаданию, и не окрысивайтесь, подлецы! И вой  у
меня  государственное  значение имеет.  Без него  давно бы  уже стали рабами
капитала и нью-йоркской мафии! " Так он нам говаривал...  Ты не перебивай, я
все равно не  двинусь  дальше, пока  не доскажу душераздирающую  истину  про
нашего безумного участкового...  Не командуй! Я  тебе не Варшавский пакт!  Я
сейчас как  гаркну  "Смир-на-а! ", так ты  у меня лапки  по  швам вытянешь и
простоишь до второго пришествия, когда тебе скажут: "Вольна-а! " Понял?
Баба же  нашего участкового  вконец измучилась  от  лая  и  воя  своего
муженька. Ну, и не выдержала, естественно. Не выдержала и стала затыкать ему
на ночь глотку. То  носком грязным, то  портянкой,  то трусами,  и дрых себе
участковый без задних ног до утра. И ни  о чем не догадывался. Отдохнуть дал
Тетерину-соседу и бабе своей с детишками. Все было бы хорошо. Только стал он
недоумевать,  отчего это у него  по  утрам то  нестиранный носок, то вонючая
портянка,  то запревшие  трусики  оказываются  мокрыми  и изжеванными  порой
неимоверно. Ничего понять не умеет. Баба же его обычно ставила будильник для
себя лично, вытаскивала утречком из участковой пасти затычку и сушила  ее на
батарее. Все было хорошо. Но как-то  испортился у них будильник, хотя клеймо
на нем стояло знака качества, и продирает однажды наш участковый пьяные свои
зенки и обнаруживает свою глотку заткнутой. Ни  охнуть, ни вякнуть, ни слова
прохрипеть  не  может.  Чуть не  задохнулся от обиды, вырывает кляп  и давай
кусать свою бабу. До крови искусал, пока она  голая на улицу  не  выскочила.
Спасли мы ее.
А  она с  тех  пор  не давала себя участковому,  пока  он  на  ночь  на
напяливал  на свою  ханыжную  харю  бульдожьего  намордника. Любил он  жену.
Поэтому  и  надевал.  Любовь   к   бабе,  братец,  и  не  на  такие  подвиги
подталкивает,  а еще  на более  сногсшибательные.  А  выть перестал. Разве и
залает  после седьмого ноября,  но я лично  считаю, что это  в порядке вещей