Уперся взглядом в железный пол с желобком  посредине и  начал вдыхать в себя
воздух, вдыхать, вдыхать, в груди - сила, ни одного выдоха не сделал, а ноги
слабеют, смерть начала меня заполнять... шмаляйте что ли! Шмаляйте!
Тут последовала,  Коля,  уже не в  первый раз, полная  отключка, она же
туфтовая  смерть.  Ты не задавай, пожалуйста, дурацких вопросов. Опыт  моего
пребывания в отключке не  имеет никакого отношения к опыту настоящей смерти,
потому что дуба я не врезал, и теснить, даже тиская роман, не собираюсь. Вот
врежу  дуба,  тогда и  потолкуем,  что  к чему, с большими  подробностями, а
теперь давай выпьем. Ты обратил внимание,  как  давно мы не  пили? Выпьем за
моих  покойных  родителей.  Царство  им  небесное!  Они не  то,  что  я. Они
действительно скончались.
8
Простить  я  себе, Коля,  не  могу, что,  когда  обговаривал с Кидаллой
условия, попросил отправить меня в лагерь с особоопасными врагаьвю Советской
власти, бравшими  Зимний,  и  с  соратниками  Ильича,  которых  подловили  в
тридцать седьмом.
Отошел я  от наркоза  в кузове  трехтонки.  Катаюсь по кузову в  черном
бушлате, на ногах кирза, на грапках брезентовые руковички, на  стриженой, на
бедной моей голове солдатская, фронтовая еще, ушаночка с дыркой на лбу и  за
ухом. Ветер в этой дырке свистит. Сентябрь. Тоска на земле. Даже выглядывать
из  кузова неохота. Знаю: на воле, по черным полям поземка метет, белая, как
глаза у Кидаллы, и вдалеке несчастные огоньки на вахтах мерцают.
В   сорок   восьмом  я   как-то  летел  в   Хабаровск   на   встречу  с
Томом-контрабандистом, так веришь, Коля, самолеты тогда низко  летали, ночью
вся  земля под крылом желтыми  квадратиками  была  расчерчена,  одни больше,
другие меньше: на освещение предупредительных зон в лагерях току не  жалели.
К тому же много строилось новых ГЭС и  электрификация всей страны шла как по
маслу. Сердце  у  меня  кровью  в том  полете обливалось: лагерь на  лагере,
лагерь на лагере, Ты-то ведь сверху ни разу на это безобразие не кнокал, а я
тогда нагляделся.  Где-то  тут, думаю,  и  твой  лагерек, дорогой Фан Фаныч.
Приехали.  Растрясло  меня  на  колдобинах.  Печенка - в  одном углу кузова,
мочевой пузырь -  в другом, в остальных - руки, ноги. Вылезаю. Отдолдонил Он
же, он же, он же,  он  же  Харитон Устиныч Йорк... пятьдесят восьмая,  через
скотоложество с  подрывом валютного состояния Родины... по рукам, по  рогам,
по ногам  и  тэ дэ". Вышел поглядеть  на меня сам Кум - здоровенный хохол. Я