Жжет? А ты не бейся, не бейся... Открывай, гадина рот, в  конце  концов! Ешь
морковку, скотина  проклятая! Извини, но  кажется, в  тиграх меньше злобы  и
ярости, чем в  твоей  кенгуриной душе! Ешь, говорю!... А-а-а! Отпусти палец,
мерзавец паршивый! Отпусти сейчас же! - Развяжи, тогда отпущу. Не развяжешь,
буду грызть, пока всю руку не отгрызу. Развязывай!
- Больно? И учти: каждый раз, когда ты будешь кусаться или отказываться
от  пищи,  я буду  бить тебя током. Вот  так! Не нравится?  А  ты ешь...  Не
нравится? Я прибавлю ампер. Ну как? Больно?  Верно: больно... Бедный  зверь,
ты сам себе делаешь хуже.
-  Ну, суки позорные!... Дайте мне зеркальце!  Дайте мне на одну только
секундочку зеркальце! И если я кенгуру, то я все схаваю и еще попрошу! Дайте
мне очную ставку с Фан Фанычем! А-а-а-а! Дайте мне зеркальце!
Тут, Коля, Фан Фаныча вдруг осенило, что он - фраерюга, недобитая после
НЭПа, и не вертухаться надо и не прокурора по надзору звать, а  косить самая
пора  пришла.  Косить,  Коля! Как Фан Фаныч  мог угрохать  столько  нервов и
здоровья,  доказывая суке  из Кащенки,  что  он  человек  с  большой  буквы,
звучащий гордо?  Косить,  Коля, косить!  Но Фан  Фаныч забыл  начисто, какие
звуки издают  кенгуру, когда им  больно  или голодно,  холодно  или  опасно.
Забыл!  Притих Фан Фаныч,  положил голову  поудобней на свежее  сено, плачет
первый раз за пятилетку и  вспоминает, но вспомнить никак не  может. Отшибло
память током у Фан Фаныча. Чокнутая женщина упала на тахту, умаялась, видно,
и уснула,  Засмотрелся  Фан  Фаныч  на картинки "Ленин с Крупской на  елке",
"Изгнание питерскими рабочими дворян из Ленинграда", и тоже за. кемарил.
И снится ему,  что спит он в теплой темноте тишины, сытый, спокойный, и
ничего у него не  болит, ничего ему неохота. Только вот так бы спать, спать,
спать  в тепле, в темноте, в  тишине, спать, спать, спать. Но  кто-то  вдруг
тормошит  Фан Фаныча, толкает в  бок раз, другой, будит  кто-то  Фан Фаныча.
Вставай,  мол,  сукоедина, на  развод,  конвой замерз.  Страшно  невозможно.
Неохота. В бок толкают,  прогоняют  из теплой тишины темноты на холодное, на
студеное  солнышко! А Фан  Фаныч шевельнуться  не может: руки и ноги у  него
затекли, и не чувствует он их совсем, совсем. Вот его выворачивают откуда-то
на мертвый,  белый, зябкий свет,  подталкивают, отрывают  силком,  как корку
запекшуюся  отрывают от болячки, и  он  зубами цепляется за живую  плоть, за
шерстинки родимые, мягкие, и вываливается из  сумки своей  мамы-кенгурихи  в
мертвую   Яузу   неподалеку  от   дома  Правительства.  Сердце   Фан  Фаныча