не камень, возможность отмазать хотя бы хлебушек!
-  Нет,  Йорк! Мы  доигрались  до революции  в  Швейцарии.  До  крупной
исторической вехи  - и  точка. Кроме всего прочего, в нынешней  ситуации мы,
коммунисты,  не  можем делать ставку на террор.  Пусть  реакция побудет  без
козырей. Не давать же их нам самим в ее руки? Пардон.
Нет, Коля, ты предстань себе ситуацию:  я ждал  годами  пришития  дела.
Подписался  на  него.  Обволок  страшнейшие  месяцы  моей  жизни  в  третьей
комфортабельной  камере.  Судим  был  на так называемом  процессе  будущего.
Выслушал  смертный  приговор.  Первая  смерть...  Туфтовый  полет  в  тухлом
космосе...  Опять чуть  не поехал в этом полете.  Спас меня  ноготок. Вторая
смерть... Лагерь... Третий шнифт... Победа над крысами  в  ударном труде - и
вот на тебе! Фан Фаныч всерьез и надолго  врезает медленного дуба от голода,
попав в замазку к вонючему козлу с выхолощенным сердцем и розгой, пораженной
заразой дьявольской болезни. И ведь бурил он честно, ни разу лишней карты не
брал, я ведь не Пронькин:  у  меня за  столом не пукнешь, на одной  сплошной
везухе  уделал.  Ты себе не представляешь, Коля, как я его  умолял и устно и
телепатически пульнуть мне хлебушка или баланды хоть раз в четыре дня, как в
кандее,  но эта падаль, вызывая, что  очень  странно, некоторое даже  во мне
удивление,  метала  с огромным  аппетитом и свои,  и мои  сахарки,  птюхи  и
баланды. Я, разумеется, подох бы, но не попросил  вслух  и, однако, как жаль
было нелепо и бездарно слабеть на нарах закутанному в казенную простынку Фан
Фанычу.  В свечку превратился, горю, оплываю  раньше, чем фитилек  сгорел. А
гоношить что-либо  бесполезно. С обслугой контактов не  установишь. Кешаря с
хлеб-с-маслом ждать не от  кого. Оплываю.  Вспомнил ни с  того,  ни  с  сего
"Ленина в 18-ом году".  Как он отдал половину своей пайки, а  может, и целую
птюху уставшему рабочему Василию. Чернышев  ский словно прочитал мои мысли и
говорит:
- Все-таки, я всегда тяготел к Сталину, а тот, другой, был, несмотря на
решительную подчас  жестокость,  слишком  мягок. Мягок.  Если  бы  он  начал
исторически  необходимые  репрессии  в  двадцать  третьем,   то   мы   давно
освободились бы.
Оплываю,  Коля,  оплываю. Горю естественной смертью. И  сгорел бы,  как
пить дать, если бы Чернышевского вдруг не дернули. Дернули гада с вещами!
-  Если, -  напоследок  говорит,  -  Йорк,  вам  удастся  освободиться,
передайте  коммунистам мира,  что, несмотря на некоторые  ошибки, наш путь и