знаком, и потрекать  насчет  стратегических планов. Мы же  говорю сотню  тыщ
солдатиков спасем. Посылочки-то они с тряпками шлют, а их в атаках шмаляют и
шмаляют. Не жалко? А  вслед за  посылкой похоронка кандехает! -  Что, вражья
харя,  поверил, наконец, в  нашу победу? А ведь ты, мразь, хотел, чтобы твой
знакомый проходимеи, сокрушил нашего  Иосифа Виссарионовича. Хотел, чтобы он
в мавзолей на белой кобыле въехал? - Я бы хотел, - отвечаю искренне, - обоих
фюреров  видеть  в  одном  хрустальном  гробу, а тот  гроб  чтоб  бросили  в
зловонную речку  Яузу и пущай он качается на волнах дерьма, нечистот и мочи.
И тогда все флаги будут в гости к нам.
- Говорун... Трекала. Я в тебе не ошибся.  Жди, милый, жди. Еще раз сам
позвонишь, я тебе  очко  аджигой  намажу. Наглец! Поверь, Коля, я  бы и сам,
конечно,  мог  спокойно  перейти  линию  фронта,  сблочить  с  какого-нибудь
крокодина шкуру с аксельбантами, позвонить в ставку фюрера, напомнить о себе
и заебать, пардон, всему вермахту  мозги такой чернотой с темнотой, что им и
не снилось. Мог. Однако, почему-то не перешел фронт, а  поехал в Крым. Еду в
штатском, но в моем  элегантном угле  лежит инженер-генерал-лейтенант  войск
МГБ  от фуражки  до шевровых штиблет.  Ксива  моя  была в  большом  порядке.
Представитель  ставки. Уполномочен осуществлять  наблюдение за установлением
новых границ в освобожденной Европе  с полномочиями  выше крыши.  Коменданты
вокзалов и шмонщики из ЧЕКА потели, Коля, читая мою ксиву.
По  дороге  заезжаю  на  Брянщину.  Все-таки  усадьба тети Лизы...  мне
четырнадцать  лет...  искупался,  простыл...  чай  с  малиной... тетя...  ей
тридцать два... в ночной рубашке... натирает мне грудь гусиным хвором, сидит
рядышком и  ребрышки мои и кожу греет бедро,  и  вся простуда, тая, из груди
отлетает, но... Боже мой, Боже мой, уже ничего не вернешь, ничего!... Помню,
как  сейчас,  страх,  звон  в позвоночнике, сладость поллюции, я,  идиотина,
смутился, и  ты, веришь,  Коля, с  тех пор  я буквально ни разу  в  жизни не
простывал. Ни разу! Загадка медицины, не правда ли?  А усадьба тетеньки, сам
знаешь, чем накрылась. Нету ее.
Лежит в  грязном  снегу  белая  мраморная  колонна  и  на  ней  красным
намалевано: "Весь урожай - фронту!" Канаю в деревеньку. Ужас. Бабы и ребятня
синие,  чуть  ли не черные, опухли  от  полного подсоса.  Голодуха.  Избенки
косые,  в окнах  выбитых бельма тряпья На ветках -  слезы. Мужика ни одного,
стариков  даже нету,  но перед каждой  избенкой,  Коля,  всего  их было штук
девять,  стоят  на  свеженьких постаментах  бронзовые  бюсты  дважды  героев