раздумьях,  как  ему  следует  поступать  в  крайних  случаях,  когда  можно
откупиться от тюрьмы и погибели ценою предательства.
- По-моему, дураку должно быть понятно, что  раз почерк мой, то и мысли
мои,  -  сказал  я  спокойно,  и  мне  моментально  стало  ясно, что  нечего
испытывать  еврейские муки с посыпанием головы пеплом, проклятиями, истошным
завыванием и соблазнительными представлениями о том, как прекрасна была бы и
беззаботна жизнь, если бы ты, мудила грешный, оказался ранее чуточку  мудрей
и  чуточку  предусмотрительней. Это  стало мне  ясно. А  раз  охота,  то  я,
господа, не воробей, я  бывший солдат,  и  сцапать меня  мало, меня еще надо
повязать, чтобы потом взять за горло  и удавить, а это не так просто, уверяю
вас, не так просто.
- Вера, - обратился я при всех к своей жене, - если сию секунду в твоих
глазах не загорится  жизнь, если ты еще раз  хрустнешь пальцами, которые  не
знаешь  куда  деть,  если  ты  не бросишь  приготовлений к моей  гражданской
смерти, если  ты позволишь этим людям и  впредь  испытывать  удовольствие от
твоего  горя и нашей беды, то я обломаю остатки прабабушкиного буфета о твои
ребра. Я тебе это твердо обещаю.
- Хорошо! Хорошо! Все будет по-твоему.
- А вы знаете, Ланге, - сказал хмырина, - что вы правы. Дураку все это,
возможно, понятно. Но не  дураку, простите, непонятно. Не ваши это мысли, не
ваши.  Чем   дальше  читаю,  тем  больше,  несмотря  на  чтение   беглое   и
невнимательное, убеждаюсь в этом. Не ваши мысли.  Почерк, конечно, сличим, а
мысли  не  ваши.  Попросите  третьего  понятого,  -  приказал хмырина  своим
подручным.
Мне  уже было наплевать, что сейчас снова  явится  в мой дом  застенная
крыса нажраться от пуза мстительной радостью, поняв, что погорел ненавистный
ей  человек  довольно   серьезно,   так  серьезно,  что,  возможно,  надолго
перестанет быть ее, крысы и стукача, соседом.
-  Что  тебе  с  собой  приготовить?  -  спросила  Вера  голосом  жены,
собирающей мужа  в Кремль  для получения ордена  Ленина  за  самоотверженный
труд.
Хмырина  улыбнулся,  а Гнойков продолжал самоуверенно  и  нагло,  после
долгожданного  успеха, шнырять  по полкам, закуткам и исследовать с  помощью
лупы плинтусы.
Сам я думал исключительно о том, что Федор, узнав сущность дела, попрет