- Плохое дело, - сказал Федя. - Как был ты, Давид, наивной дубиной, так
и  остался.  Ты  думаешь,  что он, испугавшись угрозы,  отстанет и забудет о
твоем существовании? Не бзди (это слово здесь непереводимо, но оно значит не
воняй), не отстанет и не забудет. Он начнет изводить тебя, идиотина!
- Ничего, - говорю, - не изведет. Он не страшней войны!
Тут Федя  начал мне объяснять, что страшней  войны вот  такая партийная
крыса и  что я  не  академик  Сахаров, которого  КГБ  радо бы  испепелить  в
крематории  или сшибить машиной.  Меня в два  счета сотрут  в порошок дружки
парторга из областного управления ГБ, милиции и местных бандюг. Сотрут, и ни
одна Би-би-си, ни один "Голос Америки" не скажут обо мне ни слова прощания.
- Хватит,  - сказал  я,  -  не  будем  портить  себе нервы  и  рыбацкое
настроение. Я стар, Федя, для авантюр и путешествий, да и  от  тебя я никуда
не уеду. Если ты сам  не зарубишь  себе этого на носу,  то придется зарубить
мне за тебя вот этой кулачиной старого карусельщика. А ты знаешь, на что она
способна. Не будь моим парторгом,  - говорю, - не будь, не ставь свою голову
(при всей ее  замечательности)  мне на плечи, не то я  с тобой  ухи жрать не
стану.
После этого мы рыбачили на расстоянии друг от друга,  чтобы не  бухтеть
(не болтать) и не  пугать  доверчивую рыбу.  Потом  молча варили уху,  молча
выпили по  стопке, молча похлебали изумительную юшку,  а после второй стопки
снова разговорились. Я успокоил Федю  относительно себя  и заверил,  что все
будет  о'кей,  как  говорят мои  внуки,  и  неужели  он  не  помнит,  как  я
выкарабкивался  из заварушек  (ситуаций)  почище, чем  нынешняя.  Неужели он
забыл мои сумасшедшие рейды на Воркуту и в Сибирь?
Надеюсь,  вы  не   забыли  Фединого  ответа  парторгу  на  его  хамское
"давай-давай"? Тот старый  парторг (сейчас он в ЦК)  тоже этого не забыл. Он
промолчал тогда, но не сомневаюсь, что успел высмотреть,  волк,  местечко на
Федином горле, куда он вонзит,  непременно вонзит  желтые клычины  (зубы)  и
рванет ими,  раздерет  ими  живую плоть, чтобы хлынула  наземь кровь Фединой
жизни.  Месяца  три прошло, казалось, все  забыто. Федя работал себе, станки
новые конструировал, рыбачили мы  частенько, отводя в  разговорах с глазу на
глаз  душу, пытаясь разобраться в происходившем вокруг сталинском  блядстве.
Горлодеры  стояли над  нашими  спинами, что  само  по себе  унизительно  для
рабочего  человека,  долдонили  (крикливо   надоедали):  "Давай!  Давай!"  И
конечно, прекрасно - можете  мне поверить -  понимали,  что именно при такой