- Танцуй смирно... Танцуй... Чего тебе? Я тебя поведу...
Она  повела меня,  зараза,  сильно и  властно  -  так,  как  водят  баб
уверенные  в себе  ебари-профессионалы.  При  этом Таська  как  бы  случайно
задевала мою щеку своей, между прочим,  милой щекой. О том, что вытворяли ее
ноги,  я  уже здесь не говорю...  Мы  протопали  фокстрот, выковряживались в
аргентинском танго, когда партнер (Таська) валит на  себя партнершу  (меня),
мы  кружились в  печальном,  как вся,  вся,  вся, взятая целиком, жизнь, как
вообще вся жизнь, - старинном вальсе. И теперь  я понимаю, что Таська лишила
меня воли  и превратила  на какое-то  время в утомленное  солнце, в нежно  с
морем  прощающу-юся бабешку,  - превратила  тем, что страстно  от  тоски  по
мужику и зависти к нашей муж-ской любовной инициативе вошла в роль мужика, и
что-то в нас обоих, не корежа и не оскорбляя сути наших полов, перемешалось,
словно в одном кружащемся сосуде.
Я даже хихикал, как  бабешка, я это прекрасно помню, когда Таська очень
уж распускала  руки и тихо, сдерживая стон, намекала, что, мол, пора  выйти.
Что  ты,  что ты, жеманно  говорил  я, делая  заведомо  бесполезную  попытку
отдалить  наши  тела друг  от друга, но Таська, железно удерживая меня одной
рукою,  заводила третий, десятый  раз подряд все  тот  же  вальс, пока Федор
трепался с  соседом, и снова  кружила,  и  вот уже смотрю:  она  выкручивает
меня... и-раз-два-три...  и-раз-два-три из  комнаты в  коридор, и  я еще  не
сопротивляюсь, потому что воля из меня  высочилась по  капле, нету ее во мне
нисколечко, ни молекулки, дышу Таськиным дыханием, дрожу ее дрожью, кружусь,
кружусь в карусели сладчайшей, пьяный от  всего  случившегося  за  вечер, от
сгинувшей  тревоги,  спокойствия  за  уснувшую  жену, от  веселья, отчаяния,
чудесных  настоек,  патефона,  кружусь  и  слетают с меня  золотые невесомые
стружечки времени, заворачиваются на глазах в  вечные локонки, и - прижат я,
не вырваться, как прижата бывает бусина металла к станине, к Таське...
- Нет... нет... -  сказал я,  удивляясь  одновременно чему-то  чужому в
своих  манерах  и в голосе,  когда  Таська прокружила меня наконец в  пустую
комнату. - Нет... Тася, что ты...
Но  не тут-то было.  Она  все  больше входила в роль мужика, она просто
становилась,  бесовка, мною,  как  я ею,  и,  покрывая  мое  лицо поцелуями,
повторяла мои слова:
- Возрадуемся, ибо мы живы. Возрадуемся...
- А жена? - чувствуя, что слова эти не более чем пустопорожнее  девичье