собирать грибки. Автоматы свои немцы  сложили на  носилки, рядом с  Федей, и
были фактически безоружны.
- Рявкай на них,  -  шепчу своему "генералу", - рявкай, не то  живым не
уйдет отсюда никто, остальное сделаю я, рявкай!
И  наш  переводчик Козловский,  когда мы свалились  немцам как  снег на
голову, рявкнул с генеральской раздражительностью:
- Что за карнавал, сволочи, смирна-а!
Бедняги  и  ужасные  неудачники  вытянулись  в  струнку,  и  мне  этого
мгновения  было  достаточно. "Ложись,  стреляю!" -  заорал  я безумно громко
по-немецки.  Солдаты  бросились  наземь.  Я  держал  их  на  мушке автомата.
Козловский перерезал финкой  ремни на руках и ногах Феди  и  вытащил  кляп у
него изо рта - мерзко грязный носовой платок с вышитым в уголке  пожеланием:
"Будь здоров, Франц!"
- Вот за  это  я люблю жизнь, - как  сейчас помню, первым делом  сказал
Федя и пояснил,  что он  любит ее за  неожиданную смену  гибельных  ситуаций
спасительными и, если уж на то пошло, то и наоборот, иначе не было бы никому
и никогда  спасения. Вторым делом  он  обшаманил  (обыскал)  лежащих немцев,
забрал гранаты и пистолеты. Автоматы  их перешли  к нам. Козловский  потирал
руки  и говорил, что все мы получим по ордену Красного Знамени,  а возможно,
по Александру Невскому 1-й  степени. Но  у меня  и у Феди  заныло  в душе от
нехороших предчувствий. Надеюсь, вы поняли, дорогие, чем это для  нас пахло,
если бы  до командования,  особенно до политотдела и  гнусной контрразведки,
дошла  история  с  пленением  Феди?  Пока Козловский шаманил в  свою очередь
пленных, снимал  с  них, гнида, часы, кольца и отбирал  сигареты, мы с Федей
прикидывали: как нам теперь быть? Привести с ложными подробностями  "языков"
к  генералу?  Открылась бы самовольная отлучка  из  расположения  части  без
оружия,  но с удочками, пленение  командира  полковой разведки,  дрыхшее без
задних ног боевое охранение и так далее. Все это открылось бы, ибо немцы, мы
прекрасно  понимали, не преминули  бы  отомстить  таким образом своим хитрым
захватчикам. Я склонялся к варианту  освобождения немцев. Пусть  идут себе к
чертовой  матери обратно. Я  в  первом же бою  верну этот долг фронту и убью
четверых-пятерых немцев  сверх плана. В конце концов, обращались они с Федей
вполне прилично, исключая Франца, который, между прочим, от страха наложил в
штаны большую  кучу и отвратительно вонял, дрожа на траве всем телом. Пусть,
говорю,  идут себе. Ведь  они тоже  любят  жизнь за смену гибели спасением и