материальных ценностей, кроме саженцев лип, тополей, всяких кустиков и семян
травы, и поэтому там никто не мог вовлечь Иванова в  различные шахер-махеры,
гешефты,  взятки,  приписки,  очковтирательство, подделку накладных,  мухлеж
документации, так что  он мог спать спокойно, и это было все,  чего он желал
от жизни, советского общества  и светлого будущего. Раз  в году Иванова  (до
брака - Розенцвейга)  отправляли в дом отдыха, где он забивал  круглые сутки
"козла",  читал  еженедельники  "Неделя"  и "За  рубежом" и был  непременным
начальником боевой дружины. Дружина состояла  из непримиримых борцов  против
повального блуда  в палатах дома отдыха. Всякие, как я понял, уроды и лица с
фашистскими наклонностями следили, чтобы мужики не оставались ночью у баб, а
бабы - у мужиков.  Они  же  шуровали с фонариками в парке,  среди кустиков и
если ловили "половых разбойников", то администрация  сразу  же выписывала их
досрочно за моральное разложение трудящихся  в период оплаченного профсоюзом
отпуска. Раз отдыхать приехал,  то отдыхай, собака, а  не бесись на казенных
харчах, потерпи до дому, уйми животную страсть к женщине мимолетной, которая
честной не бывает и с тобою изменяет такому же труженику, как ты...
И вот однажды бывший Розенцвейг  возвращается в свою палату с дежурства
в лесистом парке, где он испортил удовольствие  нескольким пожилым парочкам.
Да,  дорогие!  Пожилым парочкам!  И не  удивляйтесь. Наша советская  бытовая
жизнь в  перенаселенных коммунальных  квартирах, в  комнатушках, где  спали,
бывало, по пять-восемь  человек кроме супругов,  включая  бабок  и дедов, до
того уродовала отношения жены и мужа в единственном родном и теплом месте на
земле - в постели, что  люди,  и женатые и неженатые, вырываясь раз в году в
дом  отдыха  или  в  санаторий,   буквально  начинали  беситься  от  похоти,
переходящей в жадность.
Представь себе, Наум, что ты сегодня  как-то необыкновенно расположен к
своей   Циле.   Ты  начал  думать  о  ней,  сидя  еще  на   службе  в  своем
Манхэттен-банке,  и  ждешь  не  дождешься  рева  его  гудка.  Ты  быстренько
закрываешь сейф  с  чужими миллионами, снимаешь табель в  проходной,  весело
говоришь вахтеру "Гуд бай!", садишься на трамвай (зря ты обиделся, это я так
называю  ваше  метро, виноват,  сабвэй),  по дороге заходишь  в  забегаловку
хлобыстнуть  стакашек  портвешку  с  кружкой  пива  (коктейль), затем берешь
(когда еще было чего  взять) в гастрономе вкусненького  и  сладкого для всей
семьи и, в  доску любящий свою жену и детей, приходишь, мурлыкая "и никто на
свете не умеет лучше нас смеяться и любить", в коммунальную квартиру   33 на