не пропало зря, вылакал его из горла, заел кислой капустой, что само по себе
было частичной местью  за все его злодеяния, и стал безумно хохотать, решив,
что прикинуться бесноватым - единственный шанс на спасение от вечной каторги
или смерти...
Он  сразу же  узнал в интересной женщине  молоденькую девчонку, которую
намеревался  забить  и сожрать  в каком-то  сибирском городе в голодном 1944
году. До этого он, по его словам, угробил более двух десятков душ, а тела их
пускал  на прокорм  себя, своей бабы и несчастных доходяг, эвакуированных из
блокадного Петербурга. Петербургом мы с Федором называем город, ныне носящий
имя Ленина.
Помню, в самом начале людоедского рассказа я чуть не сблевал от чувства
гадливости и исступленного гнева своего сердца и с трудом спросил:
- Как же ты мог пойти на такое?
- Советская  власть приучила,  - с глубоким  убеждением  и  прискорбным
вздохом, как человек, внушающий себе, что нет его личной вины в чем-либо  ни
капельки,  ответил людоедище. - Она, и только  она! - повторил  он упрямо. -
Разве не она голодуху устроила по всем деревням в нашей области?  Она! - Тут
он перешел на шепот:  - Комиссары-то,  паскудины,  все  до  зернышка  у  нас
позабирали,  коров-кормилиц и  лошадей увели, кур на постое пережрали, нас с
одним  шишом оставили. А было нас шестеро пацанов  у отца с матерью.  Хочешь
верь, Давид, хочешь не верь: у меня на глазах один за другим брательники мои
мерли. Тогда мать повесилась, загоревав и  с ума  сойдя,  а  папаня  сказал:
"Будя! Поели вы нас - теперича мы вас пожуем маленько!"
Пропал куда-то папаня  дней  на пять. Вертается  на  санях. Ночью  дело
было. Я сам так ослаб, что, когда подсоблял выгружать из саней какой-то тюк,
в  обморок  завалился. Очухиваюсь от  тепла жизни,  и кружится  моя  голова,
потому что учуял я бульканье на печи духовитой  похлебки  и увидел на  столе
горку испеченных ржаных  лепешек. Выкормил меня  папаня. Юшку  одну  сначала
давал, которую  ты зовешь бульоном. Лепешки  кусок  размачивал и  давал мне.
Потом к мясу помаленьку приучил. Мясо, скажу тебе, как мясо: смесь  вроде бы
курятины  с  поросятиной, несколько прислащенная.  Оклемался я  -  парнишка.
Силенка  во  мне  враз заиграла, и тогда открылся  мне папаня. Мы,  говорит,
Михей, не скотину жрем, между прочим, с  тобою, а кое-что похуже! Комиссаров
мы  с  тобою  шамаем,  ибо другой  возможности  спасти  жисть себе и  своему
последышу временно не  предвидится.  Они нас тыщами жрут и в могилу голодною