оставалось "подарочком на рождение" - будто бы от бабушки: у нее, мол, много
было  всяких безделушек.  Дурацкая выдумка.  Конечно, бабушка Смеагорла была
женщина  властная  и хозяйственная, но чтобы в ее хозяйстве  водились Кольца
Власти - это вряд ли, и уж тем  более вряд ли она  стала бы их дарить внукам
на  дни  рождения.  Однако  вранье  враньем,  а  все-таки  правда -  пусть и
наизнанку.
Горлум никак  не  мог  забыть,  что  он  убил Деагорла,  и всеми силами
защищался от собственной памяти: грыз в темноте черные кости, повторяя своей
"прелести" одну и  ту же,  одну  и  ту  же ложь, пока  сам  в нее  почти  не
уверовал. Ведь правда же,  тогда был его день рождения и Деагорл должен  был
подарить ему Кольцо. Это самый настоящий  подарок на  день  рождения - и так
далее в том же роде.
Я терпел его бессвязную болтовню сколько мог,  но любой ценой надо было
допытаться  до правды,  и пришлось мне обойтись с ним круто. Я пригрозил ему
огнем, и он наконец рассказал все, как было, - понемногу, огрызаясь, истекая
слезами и слюнями. Его, видите ли, обидели, унизили и вдобавок ограбили. Я у
него выпытал и про  загадки, и про  бегство Бильбо,  но  вот дальше - тут он
словно онемел  и  только  выхныкивал иногда мрачные намеки.  Видно, какой-то
ужас сковывал его язык, и я ничего не мог поделать. Он плаксиво бубнил,  что
своего никому не уступит  и кое-кто узнает еще, как его пинать, обманывать и
грабить. Теперь у Горлума  есть хорошие, такие чудесненькие  друзья  - и они
очень  даже  покажут  кому  надо,  где  орки  зимуют.  Они  ему  помогут,  а
Торбинс-ворюга  еще поплатится.  Он  еще  поплатится и  наплачется,  твердил
Горлум на разные лады. Бильбо  он ненавидит  люто и клянет страшно.  Но хуже
другое: он знает, кто такой Бильбо и откуда явился.
- Да кто же ему сказал? - взволновался Фродо.
-  Ну, если  на то пошло, так  Бильбо сам  ему сдуру представился, а уж
потом нетрудно было выяснить,  откуда он явился,  -  если, конечно, выползти
наружу.
И Горлум выполз,  ох выполз. По Кольцу он  тосковал нестерпимо  - тоска
эта превозмогла страх перед  орками и даже его солнцебоязнь. Протосковал  он
год,  а  то и  два.  Видишь ли. Кольцо хоть и  тянуло его к себе, но  уже не
истачивало, как прежде, и  он понемногу начал оживать.  Старость давила его,
ужасно  давила,  но  вечная опаска пропала;  к  тому  же  он был  смертельно
голоден.