"Саруман, - отступив, сказал я ему, -  нам обоим известно, что у Кольца
Всевластья может  быть только один хозяин, поэтому не  надо  говорить мы. Но
теперь, когда я узнал твои помыслы, я ни слова не  скажу тебе про Кольцо. Ты
был Верховным Мудрецом Совета,  однако тебе невмоготу быть Мудрым. Ты, как я
понял,  предложил  мне  выбор  -  подчиниться Саурону  или  Саруману.  Я  не
подчинюсь ни тому, ни другому. Что-нибудь еще ты можешь предложить?"
Он глянул на меня холодно и с угрозой. "Я и  не  надеялся, - проговорил
он, - что ты проявишь благоразумие Мудрейшего - даже  ради своей собственной
пользы; однако  я  дал  тебе  возможность  выбрать,  и  ты  выбрал  воистину
глупейшее упрямство. Что ж, оставайся покуда здесь".
"Покуда - что?" - спросил его я.
"Покуда ты не откроешь  мне, где хранится Кольцо,  - ответил он мне.  -
Или  покуда  оно не отыщется  вопреки  твоему  малоумному упрямству.  Тогда,
вероятно,  Державный Властитель сможет  заняться второстепенными  делами. Он
решит, к примеру, какой награды заслуживает упрямство Гэндальфа Серого".
"Решить-то, пожалуй, ему будет просто,  - проговорил  я, - да легко  ли
выполнить?" Но Саруман только издевательски рассмеялся, ибо он знал не  хуже
меня, что я произношу пустые слова.
Меня  отвели  на  Дозорную  площадку, с  которой  Саруман наблюдает  за
звездами: спуск оттуда  - витая лестница в несколько тысяч каменных ступеней
- охраняется внизу отрядом стражников; да и ведет эта лестница во внутренний
двор. Оставшись один, я оглядел  долину,  некогда покрытую цветущими лугами,
теперь лугов здесь почти не  осталось: я видел черные провалы  шахт, плоские
крыши  оружейных  мастерских   и  бурые  дымки  над  горнами  кузниц.  Дымки
подымались отвесно вверх, ибо долина защищена от ветра поясом скал, и сквозь
дымное  марево,  которое  окутывало  башню  Ортханка, мне  были  видны  стаи
волколаков и отряды  хорошо вооруженных орков - Саруман собирает собственное
воинство,  значит,  Врагу он  еще  не подчинился.  Крохотной  была  Дозорная
площадка  - я  не мог согреться даже ходьбой,  а вечные ледники  дышали вниз
холодом, и в долину сползали промозглые туманы, но  горше дыма  изенгардских
кузниц,  мучительней  холода  и  сильней одиночества  меня  терзали мысли  о
Всадниках, во весь опор скачущих к Хоббитании.
Я был убежден, что это назгулы, хотя и не верил теперь Саруману; однако
про  назгулов  он  не  солгал,  ибо по  дороге  я  слышал известия,  которые
подтвердили  его слова. Мне  было страшно за  друзей в Хоббитании, и все  же