туман. Лягушки надрывались в окрестных болотах, и  до  головной  боли  пахло
багульником.
Шалые сыновья Левковича били диких уток из ружей прямо с террасы во время
вечернего чая.
Сам Левкович - тучный, сивоусый, злой, с вытаращенными черными глазами  -
весь день сидел на террасе в мягком кресле и задыхался от астмы. Изредка  он
хрипло кричал:
- Не семья, а шайка бездельников! Кабак! Всех выгоню  к  чертовой  тетке!
Лишу наследства!
Но никто не обращал  внимания  на  его  сиплые  крики.  Имением  и  домом
заправляла его жена - "мадам Левкович" - еще не старая,  игривая,  но  очень
скупая женщина. Все лето она проходила в скрипучем корсете.
Кроме шелопаев сыновей, у Левковича была дочь  -  девушка  лет  двадцати.
Звали ее "Жанна д'Арк". С утра  до  ночи  она  носилась  верхом  на  бешеном
караковом жеребце, сидя на нем по-мужски, и разыгрывала из себя демоническую
женщину.
Она  любила  повторять,  чаще  всего   совершенно   бессмысленно,   слово
"презираю".
Когда меня знакомили с ней, она протянула мне с  коня  руку  и,  глядя  в
глаза, сказала:
- Презираю!
Я не чаял, как вырваться из этой оголтелой семьи, и почувствовал огромное
облегчение, когда наконец сел в телегу, на сено, покрытое  рядном,  и  кучер
Игнатий Лойола (в семье Левковичей всем  давали  исторические  прозвища),  а
попросту  Игнат,  дернул  за  веревочные  вожжи,  и  мы  шагом  поплелись  в
Чернобыль.
Тишина, стоявшая в низкорослом полесье,  встретила  нас,  как  только  мы
выехали за ворота усадьбы.
В Чернобыль мы притащились только к  закату  и  заночевали  на  постоялом
дворе. Пароход запаздывал.
Постоялый двор держал пожилой еврей по фамилии Кушер.
Он  уложил  меня  спать  в  маленьком  зальце  с  портретами  предков   -
седобородых старцев  в  шелковых  ермолках  и  старух  в  париках  и  черных
кружевных шалях. У всех старух были слезящиеся глаза.
От кухонной лампочки воняло керосином.  Как  только  я  лег  на  высокую,