бы на могильный, не было видно на этой коричнево-черной земле.
Людей обвиняют в неблагодарности, и  большей частью не зря.  Но  тогда,
после жестокого шторма,  у меня появилось искреннее чувство благодарности  к
этой бухте и к ее убогой земле.
По  библейским понятиям, она была проклята богом отныне  и до века.  Но
она закрыла нас  своим  иссохшим и бесплодным  телом  от беспощадной стихии.
Волны, обезумев от ярости, били совсем рядом в берега с такой силой, что они
сотрясались.
Комиссар Николаевского порта  одолжил  мне морской бинокль.  Прячась за
каким-то  теплым железным кожухом,  я  долго  рассматривал  берега,  надеясь
увидеть людей. Но ни людей, ни других признаков жизни нигде не было видно.
Невозможно  было  поверить,  что  это  действительно   крымская  земля,
Таврида,  что в каких-нибудь ста километрах отсюда благоухающее солнце греет
листву буковых лесов.
В бухте Караджи  мы простояли четыре дня. Шторм упорствовал, не стихал,
и каждый раз  при виде  оловянного моря,  ревущего без всякой  надобности  и
смысла, начинала саднить на сердце тоска.
"Димитрий" за эти четыре  дня стал похож на бранд-вахту - общежитие для
всякого портового  люда  и  отставных моряков,  где  они  ютятся  со  своими
замызганными и бранчливыми семьями.
Такие брандвахты существовали  почти  во всех больших  портах.  Под них
отводили устаревшие,  изношенные  пароходы.  Их  ставили на причал  в  самом
отдаленном уголке  порта,  чтобы они  не  портили  своим  видом  современный
пейзаж.
Брандвахты   мигом  обрастали   принадлежностями  сухопутного,  главным
образом  кухонного  быта -  жестяными  трубами  от  печурок,  веревками  для
просушки  белья  и самим  бельем -  разноцветным,  почему-то главным образом
фиолетовым  и  мутно-розовым,-  цинковыми  погнутыми  корытами,  решетчатыми
ящиками,  где  почмокивали  кролики  с  глазами, как из  красной  смородины,
престарелыми котами, что мылись на  салингах  с видом  отставных  адмиралов,
щенками, лаявшими на чаек, что подбирали вокруг брандвахты отбросы.
За  четыре дня стоянки  "Димитрий"  сразу  же  оброс  стираным  бельем.
Стирали его без мыла, забортной водой. Поэтому оно было покрыто желто-серыми
пятнами и разводами. Отовсюду уже тянуло густым запахом жилья.
Во  время  шторма мешочники безучастно смотрели, как бесценное их добро