позволяли нам этого, и мы спустились в каюту.
Внизу, в коридорах и каютах, стоял возбужденный шум. Все уже знали, что
открылся берег  и что нас меньше  качает  именно  потому,  что отдаленная  и
благословенная земля уже прикрывает нас своим крылом от ледяного норд-оста.
Среди ночи раздался длинный, убегающий грохот якорной цепи. Грохот этот
повторился  два раза.  Это  "Димитрий" становился на  якоря в бухте  Караджи
около Тарханкута.
Мыс  Тарханкут с  давних пор пользовался  дурной  славой среди моряков.
Море у Тарханкута никогда не бывало спокойным,  очевидно, от столкновения  в
этом месте разных морских течений. Вода у мыса бурлила, и судорожная, хотя и
недолгая, качка выматывала пассажиров и раздражала моряков.
Кроме того, у Тарханкута берега были предательские - низкие, опоясанные
мелями и  почти не видные с палубы, особенно  в  пасмурную погоду. Во  время
парусного флота здесь случались частые кораблекрушения, и это место получило
зловещее прозвище "кладбища кораблей".
Мы стали на якоря.  Нас уже качало спокойно и мягко а по временам качка
и совсем затихала. Тогда все вздыхали полной грудью.
Я  вышел  на палубу.  Ветер сек по  лицу снежной  крупой. Вокруг лежала
чугунная тьма. В этой тьме на много миль к северу и югу гремел где-то рядом,
не  захлестывая в  бухту, прибой.  Потом  вдруг  медленной молнией загорелся
огонь на Тарханкутском маяке, обвел  седым  лучом  бурлящее море и  погас до
новой вспышки.
Я  вернулся  в каюту. Весь пароход уже спал непробудно и тяжело. Только
молодой мичман открыл глаза, пробормотал, пытаясь и сейчас острить наперекор
всему: "Мертвый сон на мертвых якорях", но тут же, кажется, упал  головой на
свой тощий чемодан и уснул. Я пишу "кажется" потому, что этого не  видел: на
последнем слове мичмана я как бы впал в бесконечную летаргию.
Утром  мы  увидели  совсем  близко от лязгавшего якор<  ными  цепями
"Димитрия" красноватый  берег. Очень  возможно, что  не было на  всей  земле
более скудного места, чем эта спасительная для нас бухта Караджи.
Нагая солончаковая степь в редких пучках почернелой травы  поблескивала
полосками снега. Он слежался в углублениях и бороздах.
Даль, ровная, как натянутый шнур, уходила в  глинистую  муть. Над мутью
косо неслись,  сбрасывая заряды снежной крупы, низкие тучи. Ни человека,  ни
птицы, ни развалин лачуги, ни колодца, даже ни  одного камня, похожего  хотя