ровно гудел  в  снастях  и  трубе  парохода.  В  неистовстве  бури произошел
неожиданный перелом.
В каюту заглянул боцман с  обваренным от  норд-оста лицом и сказал, что
машина  опять выгребает  и мы,  правда,  медленно, но  все же  пошли  против
шторма.
Моряки  повеселели.  Они  даже начали  вытаскивать  из  своих кошелок и
чемоданов кое-какие скудные продукты.
Я  с  наслаждением  жевал  кусок ячневого хлеба, когда  вдруг  с палубы
сквозь шум бури, отплевываясь и задыхаясь, завыл пароходный гудок.
Моряки побледнели и вскочили. Вокруг на сотни миль бушевало только одно
штормовое море. Что мог означать этот гудок?
Торопливо застегивая шинели, моряки бросились наверх, на палубу. Я тоже
поднялся вслед за  ними.  Я приготовился увидеть  воочию  гибель "Димитрия",
весь  тот  медленный   ужас,   что   воплощен   в   одном   коротком   слове
"кораблекрушение".
Но  ничего  страшного  на палубе  не случилось. Все так же  остервенело
ходило горами море. По юту бежали матросы в штормовых плащах, волоча канат.
- Почему гудим? - крикнул им комиссар.
- Земля открылась! - ответил один из матросов.- Тарханкут!
Комиссар выругался от  неожиданности и  пошел на  мостик  к капитану. Я
вскарабкался вслед за ним по крутому скользкому трапу.
С  капитаном я  познакомился  еще  в Одессе.  То  был совершенно седой,
необыкновенно худой и необыкновенно спокойный старик.
-  Извините,- сказал  он  нам,- за беспокойство с гудком.  Мой помощник
стоял на  вахте вместе со мной,  увидел  берег  и  на  радостях  дал  гудок.
Переполошил всех.  Ему это, пожалуй, простительно:  он  первый  раз  попал в
такую штормягу.
- А вам,- спросил я,- часто приходилось бывать в таких передрягах?
- Где? - спросил капитан и отогнул угол брезентового капюшона на плаще,
чтобы лучше слышать,- На Черном море?
- Да, здесь.
- Раз двадцать,- ответил капитан и застенчиво улыбнулся.
Его серые старческие глаза сильно слезились от ветра. Рука, лежавшая на
планшире, дрожала.
- До войны,- сказал  он,- в штормовую погоду не в пример было спокойнее