шесть помидоров, соль в тряпочке и два куска свежего хлеба. Мы съели все это
до последней крошки за несколько минут и уснули.
Я проснулся, когда тени от солнца, длинные, как изнуренные руки, лежали
на сизой земле. Солнце гасло в пыли. Из балки потянуло слабой прохладой и
даже как будто запахло водой.
Около меня стояла старая женщина.
- Вставайте,- сказала она.- И разбудите девочку. На закате спать
вредно. Можете схватить лихорадку. Это вам от Казимира Петровича.
Она опустила на землю рядом со мной тяжелый мешочек муки.
Я вскочил.
- Спасибо! - сказал я, расстегнул свою рубаху и начал торопливо
стаскивать ее через голову.
- Не надо,- сказала женщина.- Мы не обедняем. Потом отдадите. Что это
вы? Бог с вами!
Я, сам не ожидая этого, обнял старую женщину и поцеловал ей руку. Я
хотел поблагодарить старика, но женщина сказала, что он куда-то ушел. Куда
он мог уйти в этой степи, плоской, как исполинское блюдо!
Кира долго молчала, никак не могла окончательно проснуться. На шляхе мы
встретили мажару. Она везла па мельницу два мешка с пшеницей. Очевидно,
из-за жары мельница работала ночью.
Потом Кира почувствовала под сожженными пятками нежащую остывающую пыль
на шляхе и засмеялась.
- А воробьи,- сказала она,- купаются в пыли. Я сама видела. Я бы тоже
выкупалась, но только вы не позволите.
Она, конечно, хитрила, и это было видно по ее прищуренным глазам.
Жаркие дни медленно сменялись, но ни Регинин, ни Торелли не приходили
за мной и за девочкой. Я начал уже всерьез беспокоиться, не случилось ли
чего-нибудь с матерью Киры. Кира тоже заскучала и начала просить меня, чтобы
я отвел ее домой, в Одессу. Я же всячески заминал разговор о возвращении и
прикидывался беспечным и веселым.
Наконец я сдался и совсем уже выбрал время, чтобы возвращаться в город,
но случилось довольно глупое обстоятельство. Оно разрушило мои планы.
Дело в том, что, несмотря на кражу дров в Аркадии с Яшей Лифшицем, я
вовсе не вор, никогда им не был и вряд ли им буду.
Но на 16-й станции мне пришлось еще раз своровать, на этот раз не
