надкрылья жуков.
По сухой известковой балке мы наконец дошли до мельницы, вошли во двор,
обнесенный высокой стеной из "дикаря", и сразу же сели в тени этой  стены  и
так просидели, может быть, час, а может быть, и два в каком-то оцепенении.
Двор был  пуст.  Никто к нам не вышел. Над  черепичной  крышей мельницы
дымила жестяная труба, и где-то осторожно шипел пар.
Потом во  двор вышел удивительный мельник. То был старик,  весь в муке,
со  старомодной чеховской бородкой  и в  пенсне. Стекла его  были  захватаны
белыми от муки пальцами.
Старик подошел к нам, снял пенсне и долго разглядывал меня и Киру.
Потом, ничего  не спросив, ушел  и  вынес нам кувшин холодной воды.  Мы
пили, закрыв  глаза, чувствуя,  как  свежесть  разливается до самых кончиков
ногтей.
Старик дожидался, пока мы опростаем кувшин, равнодушно смотрел на нас и
молчал.
- Вы мельник? - спросил я его, окончив пить.
- Нет,- ответил старик.- Я винодел.
-  Почему  вы ничего  меня не спрашиваете? -  сказал я  и  подумал, что
передо мной, должно быть, душевнобольной человек.
- Потому что я знаю, чего вы  хотите,- ответил старик, и  в глубине его
глаз вдруг засветилась медленная лукавая улыбка.
- Как  же это  сделать?  - спросил  я  и  показал  на  свою  английскую
рубашку.- Больше у меня ничего нет.
- А в чем же вы пойдете обратно? На солнце больше пятидесяти градусов.
- Я посижу здесь до вечера. Дома у меня есть еще одна рубаха, но только
рваная.
- Почему же вы ее не надели?
- Не знаю,- безразлично ответил я.- Я устал. Четыре дня не ел хлеба.
- А девочка?
- У девочки до вчерашнего вечера были сухари.
- Сидите здесь! - сказал старик и снова ушел.
Его долго не  было. Зной, очевидно, достиг предела.  Я судил об этом по
глухому  звону, стлавшемуся  над степью. Как будто  зудели  миллионы  жуков,
попавших в мед.
Вместо старика вышла старая  женщина - тоже вся в муке - и принесла нам