тропическом пробковом шлеме и босиком.  При этих внешних  качествах  Шенгели
обладал  эрудицией,  писал изысканные стихи, переводил  французских поэтов и
был человеком, расположенным к людям и воспитанным.
Эти  свойства Шенгели делали его чужаком для  многих одесских поэтов  -
юношей нарочито развязных, гордившихся  тем, что они  не  заражены  никакими
"штучками",  в   особенности   такими   смертными  грехами,  как  чрезмерная
интеллигентность и терпимость.
Я  впервые  увидел  Шенгели  в  Москве  в   начале   мировой  войны  на
поэзо-концерте Игоря  Северянина.  Он читал  свои  стихи  в  перерывах между
чтением  самого Северянина. То были стихи  о его родной  щебенчатой Керчи, о
древнейшей земле, где "в глине одичалой  спят сарматы, скифы, гунны, венды,-
и неоглядные легенды неувядаемо томят".
Он сказал о себе:
Несу  в себе дыхание  приливов, 
И кровь моя,  как некогда,  нагрета

Одною с южным морем теплотой...
Мне всегда  казалось,  что  я мог бы  с  таким  же  увлечением,  как  и
писательством,   заниматься  некоторыми   другими   вещами:   мореплаванием,
археологией или вторичным географическим открытием давно открытых земель.
Археология была наукой о древности. Древность с детства  была воплощена
для меня в беге ветра над ковылем, в спекшихся от зноя, старых, обезлюдевших
землях, куда тот  же ветер нет-нет да и донесет свежесть близкого взморья, в
разбитом  изразце,  изготовленном  худыми сизыми пальцами иранского гончара,
наконец, в черной глиняной трубке в виде носа ахейского корабля, потерян ной
запорожцем вблизи соленых озер Перекопа. Всегда меня  привлекал цвет древних
земель - ржавый, рудой, суровый.
Такими я всегда представлял себе  старые области земли. Когда я впервые
увидел   эти   области,   то  был   радостно   поражен  тем,   что   красок,
свидетельствующих о  баснословном возрасте Земли, было гораздо больше, чем я
предполагал.
В этом я  окончательно убедился,  когда  попал в архипелаг, в  Грецию и
Италию.  Там  ржавая  земля  издалека  проступала  сквозь  индиговый  воздух
утренних  далей  или  сквозь  величавую  и мутную  медь  вечеров.  Древность
облекалась  во множество  красок  и оттенков,  соединявших  киноварь  скал с
оливковой  листвой и темное  золото  заката с воздухом лилового  ионического
вечера.