Не спалось.  Мы с певцом  выскочили из теплушки и пошли по  проселочной
дороге.  Она тянулась по опушке леса в  неясные ночные поля. Шуршали  хлеба,
низко над ними загорались и, подрожав розовым огнем, гасли зарницы.
Мы  сели на  старый, давным-давно поваленный бурей вяз у дороги.  Такие
одинокие  обветренные вязы среди лугов и полей  всегда почему-то  напоминают
крепких стариков в сермягах со спутанными ветром седыми бородами.
Певец, помолчав, сказал:
-- Каждый  по-своему верит в Россию. У каждого есть свое доказательство
этой веры.
-- А какое у вас доказательство?
--  Я  певец.  Понятно,  какое может быть у  меня  доказательство.-- Он
немного помолчал и вдруг запел печально и протяжно:
Выхожу один я на дорогу,
Сквозь туман кремнистый путь блестит.
Ночь тиха, пустыня внемлет богу,
И звезда с звездою говорит...
Я  давно считал, что нет ничего более гениального в русской поэзии, чем
эти лермонтовские стихи. И, несмотря на слова  Лермонтова, что оп  ничего не
ждет от жизни и ничуть не жалеет о прошлом, было ясно, что сказал он об этом
вопреки себе, именно  потому, что жалеет о прошлом и  ждет от жизни  хотя бы
обманчивых, но щемящих сердце мгновений.
Над хлебами пробежал ветер.  Они заволновались  с  каким-то  сыплющимся
шелестом. Сильнее полыхнула зарница, и забормотал спросонок гром.
Мы пошли обратно к полустанку.  Я сорвал в темноте  какую-то травинку и
только наутро увидел, что это душистая кашка, самый застенчивый и прелестный
цветок русской земли.

Нейтральная полоса

Утром поезд пришел в Зерново. По теплушкам прошел  пограничный контроль
и проверил разрешения на выезд.
Нашу теплушку вместе с несколькими другими отцепили от поезда, и старый
маневровый паровоз  потащил  нас к  границе, к  так  называемой "нейтральной
полосе". Двери в  теплушках закрыли  и поставили около них  красноармейцев с
винтовками.