консула.
Я  пошел в  консульство.  Оно  помещалось  во  дворе  большого дома  на
Тверской  улице.  Полинялый желтоголубой  флаг  вяло  свешивался  с  древка,
привязанного к перилам балкона.
На  балконе сушилось белье и  спал в  коляске грудной ребенок  консула.
Старая нянька сидела на балконе, трясла коляску ногой и сонно пела:
Прилетели гули,
Притащили дули
Для Петрика, Петрика,
Для малого фендрика...
Выяснилось, что  даже подойти  к дверям  консульства невозможно.  Сотни
людей сидели  и лежали прямо  на пыльной земле, дожидаясь очереди. Некоторые
ждали  уже  больше  месяца,  слушая  песенку о  Петрике-фендрике, безуспешно
заискивая  перед  консульской  нянькой я шалея от полной неизвестности того,
что с ними будет.
Надо было пробираться без разрешения.
Я узнал,  что на Украину уезжает несколько петроградских журналистов из
дешевых, так называемых бульварных газет. У них документы были в порядке.
Кто-то из журналистов познакомил меня с петроградцами. Они, правда, без
особого удовольствия,  согласились взять меня  с собой  и помочь на границе,
но, как  сказал  их  глава  --  желчный  человек  в серых гетрах  и  золотом
пенсне,-- "только до мыслимого предела". Что  это был за  "мыслимый предел",
он  не объяснил. Да я и сам знал, что если попадусь,  то никто защищать меня
не будет.
Отъезд был назначен через три дня. За эти три дня ничего не  случилось,
кроме того,  что я узнал  о приезде в Москву  Романина. Я  тотчас поехал  на
Якиманку  в тот дом,  где он жил, но  какая-то сварливая  женщина не пустила
меня  даже в переднюю и сказала, что Романин ночует здесь всего два-три раза
в месяц.
Я  оставил ему письмо, ушел и  с тех пор потерял  его  след навсегда. И
опять испытал знакомую горечь оттого, что беспрерывно теряю одного за другим
тех людей, каких едва успеваю полюбить.
Поток людей катился мимо, и ни один человек не остался со  мной хотя бы
на  несколько лет.  Люди мелькали,  быстро  уходили, и  я знал, что вряд  ли
встречу  их  еще раз. И, очевидно, в  виде утешения мне приходили на  память