очевидно, всем, как и мне, казалось, что время остановилось, и от него
остался только слабый замирающий звук.
Вошел Свердлов, позвонил и глухим голосом сказал, что слово для
чрезвычайного сообщения предоставляется председателю Совета Народных
Комиссаров Владимиру Ильичу Ленину.
Зал дрогнул. Все знали, что Ленин был болен и ему нельзя говорить.
Ленин быстро прошел на трибуну. Он был бледен и худ. На горле у него
белела марлевая повязка. Он крепко взялся руками за края трибуны и долгим
взглядом обвел зал. Было слышно его прерывистое дыхание.
Тихо и медленно, прижимая изредка руку к больному горлу, Ленин сказал,
что Совет Народных Комиссаров категорически отклонил наглый ультиматум
Германии и постановил тотчас же привести в боевую готовность все вооруженные
силы Российской Федерации.
В полном безмолвии поднялись и опустились руки, голосовавшие одобрение
правительству.
Мы вышли на Театральную площадь, потрясенные тем, что мы слышали. Над
Москвой уже лежали сумерки, и мимо "Метрополя", мерно покачивая щетину
штыков, прошел красноармейский отряд.
Зона тишины
Изредка у меня случались свободные дни. Тогда я выходил ранним утром из
дому и шел пешком через весь город в Ноевский сад или слонялся по окраинам
Москвы, чаще всего за Пресней и Девичьим полем.
Время было голодное. Выдавали в день только восьмушку черного хлеба. Я
брал с собой эту восьмушку, два-три яблока (ими снабжала меня соседка
Липочка) и какую-нибудь книгу и уходил на весь день до темноты.
Окраины Москвы почти ничем не отличались тогда от так называемых
"заштатных" российских городков. Кольцо глухих предместий окружало огромную
встревоженную столицу. Но шум Москвы сюда не достигал. Лишь изредка
дуновение ветра доносил" вместе с тихими вихрями пыли то отдаленные звуки
"Интернационала", то такую же отдаленную винтовочную стрельбу. Тогда в
городе довольно часто случались короткие перестрелки, но ими мало кто
интересовался. Они возникали неожиданно и так же неожиданно гасли.
Окраины города были очень пустынны. Пожалуй, это больше всего и
