Свердлов  вызвал охрану. Только  тогда Мартов сошел  с  трибуны  и  под
свист, топот, аплодисменты и крики нарочито медленно вышел из зала.
Почти  на  всех  заседаниях   ЦИКа  стены  "Метрополя"  сотрясались  от
словесных  битв.  Часто  меньшевики  и  эсеры  вызывали  эти  бури  нарочно,
придравшись  к пустяковому  поводу,  к  неудачному  слову оратора  или к его
манере   говорить.  Иногда   вместо  возмущенных  криков   они   разражались
сардоническим  хохотом  или  при первых словах  оратора все, как по команде,
вставали и выходили из зала, громко перекликаясь и переговариваясь.
В таком поведении были и беспомощность, и мальчишеская бравада. Протест
приобретал характер ссоры.
Жизнь  страны  была  потрясена  в  тысячелетних  основах, времена  были
грозные,   полные  неясных  предвидений,  ожиданий,   жестоких  страстей   и
противоречий. Тем  более непонятной была эта игра в борьбу, эта бесплодная и
шумная возня.
Очевидно, этим людям их партийные догмы были дороже, чем судьба народа,
чем счастье простых людей. Нечто комически-умозрительное было в этих догмах,
рожденных в табачных заседаниях  вдали  от России, вдали от  народной жизни.
Новую  жизнь  хотели  втиснуть  в  кабинетные  эмигрантские  схемы.  В  этом
сказывалось  пренебрежение к живой  душе человеческой  и плохое знание своей
страны.
Один  раз на заседании ЦИКа  стояла глубочайшая  тишина. Это было в дни
убийства германского посла графа Мирбаха.
Германское  правительство предъявило ультиматум, требуя, чтобы в Москву
были пропущены якобы для охраны посольства германские воинские части и чтобы
весь район Денежного  переулка,  где  помещалось  посольство, управлялся  бы
германскими властями.
Более наглого и циничного ультиматума не было, должно быть, в истории.
Тотчас  же после  предъявления  ультиматума  было  созвано чрезвычайное
заседание ЦИКа.
Я хорошо помню этот  душный  летний  день, клонившийся к  закату.  Весь
город  был  в бледных отблесках солнца  от оконных  стекол и  в предвечерней
желтоватой мгле.
Я  вошел  в  зал с  фонтаном,  и  меня  поразила  тишина, хотя  зал был
переполнен. Не было даже слабого гула, возникающего от шепота многих людей.
На  стене  зала  мерно  отсчитывал  время маятник  стенных  часов.  Но,