запахе деревянных турецких домов.

Дома  эти, как утверждал  Розовский,  пахли  теплой  древесной трухой и
медом.  Особенно в  жаркие и тихие  дни, когда  нельзя  было  притронуться к
перилам террасы, чтобы не обжечь ладони.

В запахе древесной трухи всегдаг чувствуется привкус сухих роз. А медом
дома эти пахли оттого, что вокруг  в масличных садах  с кустами дичающих роз
водилось много  пчел. Они строили соты  на чердаках домов, и потому-то  дома
так сладко пахли медом.
Впервые  этот приторный запах высохших роз и меда Розовский  услышал  в
Константинополе,   когда  ему   показали   осыпанный  грубо   отшлифованными
драгоценными камнями ларец, где хранилось  зеленое знамя  Пророка. Оно  было
завернуто в истлевшие шелковые ткани и пересыпано лепестками роз.

Розовский открыл  мне смысл многих неясных арабских образов и восточных
стихов  Бунина.  С тех пор мне  всегда кажется,  что ислам  --  это  религия
дремоты, терпения и лени, особенно когда вспоминаешь стихи Бунина, навеянные
чтением корана:

И  в знойный час, когда мираж зеркальный Сольет весь мир в один великий
сон,-- В безбрежный блеск, за грань земли печальной,  В  сады Джипнат уносит
душу он.
А там течет,  там льется за туманом  Река всех  рек, лазурная Ковсерь И
всей земле, всем племенам и странам Сулит покой. Терпи, молись и верь.

Я как-то сказал Розовскому о  пассивности и лени ислама. Он обозвал эту
мысль чепухой. Наоборот, говорил он,
ислам -- это самая  воинственная и фанатическая религия. Стоит объявить
священную войну, стоит  поднять  зеленый стяг Пророка, чтобы ислам обрушился
на мир, как черный  стремительный самум. И я наглядно представлял себе  этот
самум, эту мчащуюся низкую мглу, откуда доносится вой всадников, и в руках у
них, как сотни маленьких молний, сверкают обнаженные ятаганы.

Я не могу, конечно, рассказать  обо всех посетителях кафе  журналистов,