Всех штатских, "цивильных", "гражданских" и "стрюцких"  людей, если они
каким-нибудь  чудом проникали в эшелон, обыкновенно выбрасывали  в  пути под
откос.
Яковлева выбрасывали три раза, но он уцелел.

Самое  удивительное заключалось в том, что Яковлев возвращался из  этих
смертоносных    путешествий   посвежевший,   возбужденный,   навидавшись   и
наслушавшись необыкновенных вещей, и говорил,  что все  можно отдать за этот
бесценный материал для писателя.
Яковлев  пробирался в  самые замшелые,  наглухо  отрезанные  от  Москвы
городки, вроде  какого-нибудь Хвалынска, Сарапуля или Сердобска, в те места,
что стали почти мифическими. Не верилось даже, что они существуют.

Россия как бы вновь распалась на мелкие удельные земли, отрезанные друг
от  друга бездорожьем, прерванной  почтовой  и телеграфной  связью,  лесами,
болотами, разобранными мостами и внезапно удлинившимся пространством.

В этих глухих углах провозглашались доморощенные республики, печатались
в  уездных  типографиях свои деньги (чаще всего вместо денег ходили почтовые
марки).
Все  это перепуталось с остатками прошлого -- с бальзамином на окошках,
колокольным перезвоном, молебнами и свадьбами под хмельной салют из обрезов,
с  равнинами  тощих  хлебов, ядовито желтевших  сурепкой, и с разговорами  о
кончине мира, когда от России  останется только "черная ночь  да три  столба
дыма".

Обо всем этом Яковлев рассказывал  со  вкусом, неторопливо, с  повадкой
шорника, умело прошивающего чересседельник цветной суровой дратвой.

С  тех пор мы изредка встречались с Яковлевым в разные годы. Он  всегда
поражал   меня   необыкновенной  незлобивостью  и   беззаветной   любовью  к
простонародной России.  Недаром, умирая, он  завещал похоронить  себя  не  в
Москве, а над Волгой в своем родном Вольске.