сообщая  во всеуслышание,  что  он передает  этот  возмутительный случай  на
рассмотрение товарищеского суда.
--  К дьяволу! --  кричали  посетители  кафе.--  Хоть  в  революционный
трибунал! Вон! Надоело! Провокатор!
Однажды в  кафе  зашел  поэт  Максимилиан Волошин --рыжебородый, плотно
околоченный и близорукий человек.  Он  пригласил всех нас на  свой  доклад о
поэзии в театр в саду Эрмитажа.
Пошло всего несколько человек. Остальные не могли оторваться от  бурных
политических схваток за шаткими столиками.

Я пошел  в Эрмитаж. Кончался  март. В  саду было темно,  тихо.  Деревья
роняли оттаявший снег.
Я  услышал  запах перепрелой листвы,  похожий  на слабое дыхание  вина,
запах  растительной  горечи  и  оттаявших  прошлогодних  цветов.  Он как  бы
просачивался  сквозь  влажную  землю,  заброшенную,  бесприютную,  давно  не
тронутую лопатой.

Человек  в  то  время  забыл  о  природе.  Слова  гремели  над страной,
настойчиво призывая к борьбе, негодуя.  радуясь,  обличая,  угрожая  врагам.
Вокруг  этих слов. как  вокруг магнитного  поля,  стягивались  миллионы.  Их
призывали одновременно разрушать и созидать.
Было время внезапных решений и взбаламученности. Было не до природы. Но
все  так же  смутно шумели покинутые  леса и лед на реках  синел и наливался
водой. Все тот же  сумрачный  мохнатый иней покрывал пасмурным утром липы на
московских бульварах.  Все так  же  покорно гасли  закаты и  звезды боязливо
мерцали по  ночам, как бы понимая,  что  людям -- даже астрономам и поэтам--
сейчас совсем не до них.

Каждый  был  захвачен  и оглушен бурей,  шумевшей  в  его  сознании. На
природу  человек не взглядывал. А если и смотрел иногда, то  остановившимися
глазами, ничего не видя.
Иные радости  и страсти завладели  людьми.  Даже  любовь,  простая, как
воздух,  и  безусловная, как  солнечный  свет,  порой уступала место  потоку
событий и ощущалась как сентиментальная болезнь.