хлопнем, без приказа комиссара правительства. Ура!

Солдат сорвал папаху и поднял ее над головой.  Кое-кто закричал "ура!",
но жидко,  вразброд. Тотчас в  толпе  началось зловещее движение,-- солдаты,
взявшись за руки, начали ее оцеплять.
Неизвестно, чем бы это кончилось, если бы кто-то не догадался позвонить
в  Совет  депутатов.  Оттуда  приехали  на грузовике  вооруженные рабочие  и
восстановили порядок.
Постепенно  митинги  в  разных  местах  Москвы  приобрели  свой  особый
характер.  У  памятника  Скобелеву  выступали  преимущественно представители
разных партий --  от  кадетов и  народных социалистов до  большевиков. Здесь
речи были яростные, но серьезные. Трепать языком у Скобелева не  полагалось.
При первой же такой попытке оратору дружно кричали: "На Таганку! К черту!"

На Таганской площади действительно можно было говорить  о чем попало,--
хотя  бы  о том, что Керенский -- выкрест родом из местечка Шполы или что  в
Донском монастыре нашли у монахов тысячу золотых десятирублевок, засунутых в
сердцевину моченых яблок.
Однажды весной (наступил уже май, но никто,  кажется,  не заметил тогда
ни  ледохода на  Москве-реке,  ни  цветущей  черемухи)  я  стоял в  толпе  у
памятника Скобелеву. Шла схватка между эсерами и большевиками.

Неожиданно на пьедестал памятника влез Рачинский. Я даже  вздрогнул. До
тех пор я Рачинского в Москве не встречал.

Рачинский  снял велюровую  широкополую шляпу, высоко  поднял  трость  с
голой серебряной наядой, взывая к тишине, и закричал с пафосом:

--  Черные тучи  пытаются  затмить  лучезарное  солнце  нашей  свободы!
Позвольте  мне, бедному и скромному поэту, живущему в мансарде, поднять свой
негодующий голос...
-- На  свалку!  --  ясным и  решительным,  но несколько  грубым голосом
сказал кто-то в толпе.
--  На  Таганку! --  охотно подхватила  толпа.--  Эй,  кто там поближе,
стащите его с памятника.