все ведра и кувшины и сделать запас воды. Она каждую минуту могла иссякнуть.

Потом мы собрали весь хлеб и продукты. Их оказалось немного.

Мы не знали, что  делается вокруг, и были уверены, что бой идет по всей
Москве.  Мы  только  понимали, что очутились в осаде и живем как в крепости,
охваченной кольцом  огня.  Но  крепость  эта была  ненадежной.  Уже  к концу
первого дня пули начали залетать во двор.

Всю первую ночь мы просидели на ступеньках дворницкой, стараясь по силе
огня догадаться, кто берет верх.

Внезапно среди ночи огонь стих.  Все насторожились. Эта тишина казалась
опаснее, чем ураганный  огонь. Но тянулась она недолго. Вскоре мы услышали в
кромешном  мраке  отдаленные  протяжные крики: "Передать  командиру!  Юнкера
накапливаются на крышах!"
Крик становился все торопливее,  тревожнее: "Передать командиру! Юнкера
накапливаются  на  крышах!" Сразу сорвался  огонь,  и свинцовый  град  снова
захлестал по водосточным трубам и вывескам.

К вечеру второго дня  загорелся дом "на стрелке",  где была аптека.  Он
горел разноцветным пламенем -- то желтым,  то  зеленым и синим, очевидно, от
медикаментов. Глухие взрывы ухали в его подвалах. От этих взрывов дом быстро
обрушился. Пламя упало, но едкий разноцветный дым клубился над пожарищем еще
несколько дней.
В  нашем  доме начала коробиться  железная крыша  и задымились  оконные
рамы. Но, к счастью, дом не загорелся.
Мы  задыхались, плакали от дыма,  обвязывали лица мокрыми  платками, но
это почти не помогало.
На  третью ночь перестрелка  снова стихла,  и стало слышно, как  кто-то
кричал на бульваре неуверенным надсаженным голосом:

-- Викжель (так тогда назывался "Всероссийский союз железнодорожников")
настоятельно  предлагает сторонам прекратить огонь  и выслать парламентеров!
Для переговоров о перемирии! Не стрелять! Посредник -- представитель Викжеля