траву на московских бульварах трескучей крупой.

На митингах  слова никто не  просил.  Его брали сами. Охотно  позволяли
говорить солдатам-фронтовикам и застрявшему в России французскому офицеру --
члену французской социалистической партии,  а впоследствии  коммунисту  Жаку
Садулю. Его голубая шинель все время моталась между двумя самыми митинговыми
местами Москвы -- памятниками Пушкину и Скобелеву.

Когда солдат  называл себя  фронтовиком,  ему  сначала  учиняли  шумный
допрос.  "С какого фронта?  --  кричали  из толпы.-- Какой  дивизии?  Какого
полка? Кто твой полковой командир?"
Если солдат, растерявшись,  не  успевал ответить,  то  под крики: "Он с
Ходынского  фронта!  Долой!"  --  его  сволакивали  с трибуны  и заталкивали
поглубже в толпу. Там он смущенно сморкался, вытирал нос  полой шинели  и  с
недоумением качал головой.
Чтобы сразу  взять  толпу в руки  и заставить  слушать себя,  нужен был
сильный прием.
Однажды на пьедестал памятника Пушкину влез бородатый солдат в стоявшей
коробом шинели. Толпа зашумела: "Какой дивизии? Какой части?"

Солдат сердито прищурился.

-- Чего орете! --  закричал он.-- Ежели хорошенько поискать, то здесь у
каждого третьего  найдется  в  кармане  карточка Вильгельма! Из  вас  добрая
половина -- шпионы! Факт! По какому праву русскому солдату рот затыкаете?!

Это был сильный прием. Толпа замолчала.

--  Ты  вшей  покорми в  окопах,--  закричал  солдат,--  тогда  меня  и
допрашивай!  Царские  недобитки!  Сволочи!  Красные  банты понацепляли,  так
думаете, что мы вас насквозь не видим?  Мало, что буржуям нас  продаете, как
курей, так еще  и ощипать нас  хотите до  последнего перышка. Из-за вас и на
фронте и в гнилом тылу -- .одна измена! Товарищи, которые фронтовики! До вас
обращаюсь! Покорнейше прошу --  оцепите всех этих граждан,  сделайте обыск и
проверьте  у них документы.  И ежели что у кого найдется,  так  мы его  сами