Махно лениво вскинул маузер и, даже не взглянув на дежурного и не
целясь, выстрелил. Почему -- неизвестно. Разве можно догадаться, что придет
в голову осатанелому изуверу.
Дежурный нелепо взмахнул руками, попятился, упал на бок и начал биться
на перроне, хватая себя за шею и размазывая кровь.
Махно махнул рукой. Тотчас пулеметная очередь хлестнула по асфальту
перрона и ударила по дежурному. Он несколько раз дернулся и затих.
Мы бросились через вестибюль на перрон. Мимо нас проходила последняя
теплушка. Стриженая, вся в кудряшках, курносая девушка в каракулевом жакете
и галифе, радостно улыбаясь, прицелилась в нас из маузера. Заросший черной
щетиной махновец во французской железной каске оттолкнул ее. Пуля ударила
позади нас в стену.
Мы подбежали к дежурному. Он был мертв. На лице его застыла
заискивающая улыбка.
Мы подняли его, стараясь не наступать в лужу крови, внесли в буфет и
положили на длинный стол с засохшей пальмой в зеленой кадке. Земля в кадке
была утыкана пожелтевшими окурками.
Только на следующее утро наш поезд отправили дальше на станцию Голта.
Ксендзы притихли и весь день шепотом читали молитвы.
Люсьена лежала на нарах и молчала, глядя на водянистое небо за дверью,
Хват досадливо морщился, и один только Назаров пытался разговаривать с нами,
но ему отвечали неохотно, и он тоже замолкал.
В Голту мы пришли через несколько часов после еврейского погрома.
Говорили, что на улицах валяется много убитых. Нам не удалось узнать, кто
громил. Пойти в город никто не решился.
Среди ночи Люсьена начала плакать, сначала тихо, потом все громче,
потом плач перешел в судорожные рыдания и тяжелый припадок.
К рассвету припадок прошел, а утром, когда мы проснулись на каком-то
полустанке, Люсьены в теплушке не было. Мы обошли весь поезд, но ее не
нашли. Никто ее не видел. Она исчезла и оставила в теплушке свой тюк из
цыганской шали,-- очевидно, он был уже ей не нужен.
О фиринке, водопроводе и мелких опасностях
Фиринка -- маленькая, с английскую булавку, черноморская рыбка --
