отвечала: "Махновец геройский, покрытый попоной".
Первый эшелон прошел, и тотчас за ним ворвался второй. Лес оглобель  от
тачанок, поднятых кверху,  подпрыгивал  и качался  от хода вагонов. Косматые
кони стояли  в  профиль  в теплушках, мотая  головами. Лошади  были  покрыты
вместо попон еврейскими молитвенными покрывалами -- талесами.
Свесив ноги,  сидели ездовые. Мелькали желтые сапоги,  бурки,  валенки,
зашнурованные до  колен  ботинки,  серебряные  шпоры,  гусарские  сапожки  с
офицерской кокардой на голенище, болотные бахилы, оранжевые туфли с пузырями
на носках, красные и заскорузлые босые ноги, обмотки, вырезанные из красного
плюша и зеленого биллиардного сукна.
Неожиданно поезд  замедлил ход. Дежурный беспомощно оглянулся, но вдруг
подобрался и замер. Мы отшатнулись от окна и приготовились бежать.
Но  поезд не остановился. Он плавно  и медленно  шел мимо вокзала, и мы
увидели  открытую  платформу.  На  ней  ничего  не  было,  кроме  роскошного
лакированного  ландо с золочеными  княжескими  гербами  на дверцах. Одна  из
оглобель  у  ландо  была поднята вверх, и на ней развевался  черный  флаг  с
надписью:  "Анархия -- мать порядка!" По всем четырем углам платформы сидели
около пулеметов махновцы в английских табачных шинелях.
На заднем  сидении  из красной сафьяновой кожи полулежал в ландо щуплый
маленький  человек  в  черной  шляпе  и  расстегнутом  казакине,  с  зеленым
землистым лицом.
Он  положил ноги на козлы, и вся  его поза выражала лень и томный сытый
покой. В  опущенной  руке человек этот  держал маузер и поигрывал им, слегка
подбрасывая его и ловя на лету.
Я увидел лицо  этого человека, и тошнота отвращения подкатила  к горлу.
Мокрая  челка  свисала  на узкий сморщенный лоб.  В  глазах  его --  злых  и
одновременно  пустых,  глазах  хорька  и параноика  -- поблескивала яростная
злоба. Визгливое бешенство, очевидно, не  затихало в этом  человеке никогда,
даже и теперь, несмотря на его вальяжную и спокойную позу.
Это был Нестор Махно.
Дежурный неестественно вытянулся, выставил  далеко вперед правую руку с
зеленым  флажком,  а  левую руку поднес к козырьку  фуражки,  отдавая  Махно
честь.  При этом дежурный заискивающе  улыбался. Страшнее этой улыбки ничего
нельзя было  придумать. Это  была  не улыбка.  Это была  униженная  мольба о
пощаде, страх за свою нищую жизнь, беспомощная попытка разжалобить.