морскими  палашами, кинжалами с  серебряным набором, кольтами,  винтовками и
парусиновыми патронташами.
На  папахах,  кубанках,  кепках,  котелках и ушанках  мотались от ветра
огромные черно-красные  банты.  Самый  большой  бант я  заметил  на  измятом
цилиндре. Владелец его в обрезанной для  удобства  дохе стрелял  в воздух,--
очевидно, салютовал затаившей дыхание от ужаса станции Помошной.
У одного из  махновцев ветром снесло соломенное канотье.  Канотье долго
каталось кругами  по перрону и наконец легло почти у самых ног  дежурного. У
этого  канотье был  легкомысленный  вид, несмотря на зловещий  черный  бант.
Должно быть, эта шляпа  --  мечта  провинциальных ловеласов --  еще  недавно
прикрывала напомаженный пробор какого-нибудь парикмахера. Возможно, владелец
ее поплатился жизнью за свою страсть к франтовству.
Потом пронесся худой горбоносый матрос с длинной, как у жирафа, шеей, в
разорванном до пупа тельнике. Очевидно, тельник был разорван  нарочно, чтобы
всем была видна пышная и устрашающая татуировка на груди матроса. Я не успел
ее рассмотреть. Помню только путаницу женских ног, сердец, кинжалов и  змей.
Сизый пороховой рисунок татуировки был сдобрен розовой, как земляничный сок,
краской. Если у татуировок бывает стиль, то это был стиль "рококо".
Потом пролетел толстый грузин,  в  зеленом  бархатном галифе, с дамским
боа  на шее. Он стоял, балансируя,  на тачанке, и мы увидели рядом с ним два
пулеметных дула, направленных прямо на нас.
Кот пристально смотрел на всю эту карусель, вздрагивая от восхищения, и
то выпускал, то прятал когти.
После  пьяного белобрысого  парня  в  епитрахили,  державшего  в  руках
жареного  гуся, торжественно пронесся убеленный  маститой сединой  старец  в
гимназической фуражке  с выломанным гербом. Он держал в руке казацкую пику с
привязанной  к  ней распоротой  черной юбкой.  На  юбке  белой  краской было
нарисовано восходящее солнце.
Каждая платформа бросала на перрон рывками, на ходу, разные звуки -- то
рыдающий  крик гармоники,  то залихватский  свист,  то  слова  песни.  Песни
обгоняли и перебивали друг друга.
"Вставайте же, хлопцы",-- гремела  одна платформа. "На зов Паташона",--
подхватывала  другая,  а  третья орала: "Со святыми  упокой, упокой,  упокой
Рабиновича  с женой -- да!" А  за ней возникал горестный конец первой песни:
"Да кто  ж там  лежит под могилой  зеленой?" И  соседняя  платформа  скорбно