уже на ходу.
За   Белой   Церковью   поезд  начали   часто,  обстреливать.  Стреляли
обыкновенно из придорожных рощ и зарослей. Пока что стреляющих мы не видели.
Во время обстрела мы ложились на нары или, по словам все того же Хвата,
"сжимали мишень".  Хват  уверял, что лежащий человек в шестнадцать раз менее
уязвим, чем стоящий.
Это нас  не  очень  радовало,  особенно  после того, как  шальная  пуля
пробила стенку вагона  над самой  головой  у  Люсьены и вырвала из ее пышных
волос высокий испанский гребень -- наследство бабушки,  торговки бубликами в
городе Рыбнице на Днестре.
Ударившись о  гребень, пуля взвыла, и несколько мгновений нам казалось,
что она,  обезумев,  мечется  по вагону  и ищет  выхода. Но пуля ударилась о
стенку и упала на спину одного из ксендзов.
Он  подобрал ее,  спрятал в кошелек и поклялся повесить  на  серебряной
цепочке  перед  иконой  Ченстоховской  божьей   матери  в  благодарность  за
избавление от смерти.
Люсьена поправила волосы,  села на нары  и  запела нарочито визгливым и
разухабистым голосом:
Здравствуй, моя Любка, здравствуй, дорогая,
Здравствуй, дорогая, и прощай!
Ты зашухерила всю нашу малину --
Так теперь маслину получай.
Ксендзы дружна подхватили эту песню. Потом Люсьена подумала и сказала:
-- Вот убьют, так похороните меня в цыганской шали.
А  что  ксендзы  меня  отпоют по  первому разряду,  так  в  этом  я  не
сомневаюсь.
Среди  ксендзов,  лежавших  ничком  (выстрелы  были  реже,  но  еще  не
затихли), началось какое-то странное шевеление. Было похоже, что ксендзы изо
всех сих сдерживаются, чтобы не расхохотаться.
--  А  в  рай  меня  пустят,--  уверенно  сказала Люсьена.-- Даже очень
свободно. Потому  что  я  спою Петру  такую шансонетку, что он будет у  меня
рыдать от смеха  и сморкаться и скажет: "Мадемуазель Люсьена, я прямо жалею,
что встретил  вас в этом  нудном раю, а не на  грешной  земле. Мы бы  с вами
пожили так, что люди только бы крутили головами и говорили: "Вот это --
да!"