равномерно капать из крана в чугунную кухонную раковину.
В  такие онемелые ночи часто снятся запутанные сны. От них потом саднит
на сердце.
Кто-то долго будил, меня, но  я никак  не мог проснуться. Вернее, я  не
хотел просыпаться и  мучительно ловил в  вязкой путанице  сознания угасающую
полоску зари.
Внезапно  сквозь эту тугую борьбу со сном  прорвалось рыдание. Я открыл
глаза, быстро поднялся на кровати и увидел маму.
Она сидела у меня в ногах. Волосы ее падали седыми прядями на лицо. Она
держалась за спинку кровати и плакала глухо и судорожно.
-- Что?--спросил  я  шепотом.--Что  случилось?  -- Тише,--сказала мама,
глотая слезы.--Ты разбудишь Галю.
-- Но что же  случилось? Говори.  -- Я не  знаю,-- растерянно  ответила
мама, и у  нее задрожала голова. Мне показалось, что мама сходит с  ума.-- Я
не знаю,  что  случилось,  но,  должно  быть, что-нибудь  ужасное.  Встань и
послушай. Выйди на балкон.
Я ощупью добрался до балкона. Дверь  его  была распахнута  настежь. Я вышел,
прислушался и похолодел,-- издалека, со стороны Васильковской улицы, катился
по  ночному городу,  приближаясь к  нашему  дому, многоголосый  вопль ужаса,
вопль  смерти  великого  множества  людей.  Отдельных  голосов  нельзя  было
разобрать.
-- Что это?-- спросил я в темноту, ни к кому не обращаясь.
-- Погром,-- неожиданно ответила за моей спиной Амалия.
Зубы  ее  стучали. Она,  видимо, не  могла больше сдерживаться, и у нее
вот-вот мог начаться истерический припадок.
Я  снова прислушался.  Слышен был один только крик,  но никаких  других
Признаков погрома больше не было-- ни выстрелов, ни звона  разбитых  стекол,
ни зарева над домами,-- ничего, что сопутствовало погрому.
После  страшных  гайдамацких погромов  некоторое, время было тихо. Тихо
было вначале И при деникинцах. Евреев они пока что не трогали. Изредка, но и
то  подальше от  людных  улиц,  юнкера с  накокаиненными глазами, гарцуя  на
конях, пели свою любимую песенку:
Черны гусары!
Спасай Россию, бей жидов,--
Они же комиссары!