Чем занималось это учреждение,  трудно сказать.  Преимущественно бязью.
Все комнаты и коридоры были завалены тюками с  бязью. Ее  никому не выдавали
ни под  каким  видом,  но все время  то привозили, то увозили на  склады, то
снова  перетаскивали  в  учреждение  и  наваливали  в  коридорах.  От  этого
непонятного круговращения  все  одних  и  тех же  тюков с  бязью  сотрудники
учреждения впадали в столбняк.
Свободного  времени  у меня  было  много.  Я  пытался  разыскать  своих
гимназических товарищей, но почти никого из них не осталось  в городе, кроме
Эммы Шмуклера. Но и  его я видел  редко. Он стал  молчалив и печален,  может
быть,  оттого, что ему пришлось пожертвовать любимой  живописью ради родных.
Отец Эммы болел, и вся тяжесть защиты семьи легла на Эмму. Защиты от голода,
реквизиций, уплотнений, выселении, от погромщиков-петлюровцев и от постоев.
По вечерам я опять, как в  гимназические годы, ходил на концерты  в сад
бывшего Купеческого  собрания.  Розы  и канны  уже не цвели в этом саду.  Их
заменили мята и полынь.
Довольно  часто в ткань музыкального произведения врывались посторонние
звуки -- отдаленные взрывы или ружейная стрельба. Но на это никто не обращал
внимания.
В те дни в Киеве я начал зачитываться книгами  великого мистификатора в
литературе и великого  француза Стендаля. Но  я не задумывался над сущностью
его мистификаций.
Я считал их вполне законными, как считаю и посейчас.
Законными  потому, что  они  свидетельствовали  о  неисчерпаемом запасе
настолько разнообразных идей и  образов, что объединить их  под одним именем
было  немыслимо. Никто бы не поверил,  что один и тот же человек способен  с
такой точностью углубляться в противоположные области человеческой жизни  --
в живопись, способы торговли железом,  в быт французской провинции, сумятицу
боя под Ватерлоо, в науку обольщения женщин, в  отрицание своего буржуазного
века, интендантские дела, музыку Чимарозо и Гайдна.
Когда же я узнал, что  обширные, полные живых событий и мыслей дневники
Стендаля были во  многом вымышлены, но так, что к ним не мог придраться даже
самый  великолепный   знаток  современной  Стендалю  эпохи,  я  почувствовал
невольное  преклонение  перед  гениальностью и  литературной  отвагой  этого
загадочного и одинокого человека.
С  тех пор он стал  моим  тайным  другом.  Трудно  сказать,  сколько  я