сказал:
-- Меня,  брат,  не изуродуешь! Я сам себя изуродовал, как  картинку! У
меня вся морда покарябана, вся в шрамах. Заметил?
--  Заметил,--  ответил  я.   Мне  не  хотелось  разговаривать  с  этим
пустяковым человеком.
--  То,  можно сказать, вовсе  и не шрамы,--  проговорил  с неожиданной
грустью шустрый человек.--  То история неслыханной любви, написанная на моей
поганой шкуре. Именно так это следует понимать.
Шустрый деланно засмеялся. Казалось, что он поперхнулся.
--  Работал я  в  свое время на  волжском пароходе общества  "Кавказ  и
Меркурий". Кельнером работал при ресторане. И один раз села к нам на пароход
в  Костроме гимназистка  последнего класса. Ехала она до Симбирска. Я к тому
времени много женщин перепробовал, пароходных  подруг.  У меня подход к  ним
всегда  был  легкий.  Бывают мужчины, что плачут,  головой об стенку бьются,
когда  женщина их  разлюбит.  А  я  не страдал.  Я  все одно  свое взял. Ну,
разлюбила --  и шабаш!  Прибирай  со  стола!  Мне везло  на  жадных.  Что ни
женщина, то  жадная  или  до  любви,  или  до  монеты.  Больше кельнерши  да
судомойки, которые помоложе. Да... Села эта гимназистка на пароход и  пришла
ужинать  в ресторан. Совершенно  одна. Бледная, красивая, и видать, что  все
это  ей  внове,  видать,  что смущается. Косы  совершенно золотые, тяжелые и
узлом уложены на затылке. Я, когда подавал ей, задел эти  косы рукой. И весь
затрясся --- до того они оказались  холодные и, как  бы сказать, упругие. Я,
понятно,  извинился,  а  она только нахмурилась, взглянула на  меня, сказала
"ничего" и спокойно поправила косы. Видать, была гордая.
Ну, думаю,  пропал! Главное --  чистота ее меня убила.  Яблоня вот  так
цветет -- вся в благоухании. И  сразу тоска у меня началась,-- даже застонал
я от нее. Хоть бейся головой об стенку и вой от той  мысли, что сойдет она в
Симбирске, а ты останешься  на пароходе со своим поганым расколотым сердцем.
Но пока терплю, считаю часы,-- до Симбирска все-таки двое суток ходу.  Подаю
ей что ни  на есть  самое лучшее, даже повару  пообещал  косушку,  чтобы  он
пошикарнее делал  гарнир.  А она,  понятно, неопытная и этого  не  замечает.
Совсем  молоденькая  женщина,  ну просто  девочка.  Пробовал разговор с  ней
завести, хотя нам, кельнерам, это,  безусловно, запрещалось. Закон был такой
-- подавай  молча, быстро, а  в разговоры с господами пассажирами, кувшинное
твое рыло, не ввязывайся, не смей об  этом  и мыслить. Ты есть лакей и держи