руки своими куриными лапами и забормотал дрожащим голосом:
-- Во имя Иисуса Христа, не убивайте меня! Я жду вас целый день. Имейте
сожаление если не ко мне, то к моей мамусе.
Я сказал,  что завтра  утром  пойду с ним на призывной  пункт, но меня,
конечно, отпустят, как русского подданного.
Пан Ктуренда всхлипнул, быстро нагнулся и сделал попытку поцеловать мне
руку. Я вырвал ее. На пороге стояла  Амалия и прищуренными глазами  смотрела
на пана Ктуренду. Таких  глаз  я у нее еще не видел. И я вдруг подумал,  что
если бы я бежал по совету Амалии, то  этого жалкого  человечка действительно
могли бы расстрелять. Я  подумал об  этом  и подивился  спокойной жестокости
этой чрезмерно чувствительной женщины.
Пан Ктуренда  ушел,  посылая благословения на мою  голову.  При этом он
выражал живейшую уверенность, что меня, конечно, отпустят,  потому что "пану
гетману" совсем не интересно держать в своей армии людей из красной Москвы.
Когда я, умывшись под краном в кухне, шел к себе  в комнату, в коридоре
меня остановила Амалия.
--  Ни  слова! -- сказала она таинственно,  взяла меня  за  руку  и  на
цыпочках повела через маленькую гостиную в темную переднюю. Там она показала
на дверь и слегка нажала мне  на плечо, требуя, чтобы я заглянул  в замочную
скважину.
Я заглянул. На площадке лестницы на ящике из-под яиц сидел пан Ктуренда
и  беззвучно  зевал, прикрыв рот рукой. Он, конечно, не поверил  мне и решил
сторожить меня до утра.
--  Животное!  -- тихо  сказала  Амалия, когда мы  вышли  из передней в
гостиную.-- А я еще пускала его к себе в дом. Я его возненавидела так, что у
меня леденеет голова. Завтрак на утро я оставила вам в кухонном шкафчике.
Утром  ровно  в восемь часов Ктуренда  позвонил у дверей. Я открыл ему.
Красные  его глаза  слезились.  Галстук-бабочка  опустил измятые крылышки  и
приобрел совершенно жалкий вид.
Мы  пошли  на  призывной  пункт  на  Галицком   базаре.  Пан  Ктуренда,
сославшись на головокружение, крепко держал меня под руку. Он явно опасался,
что я брошусь в первый же проходной двор.
На призывном  пункте  пришлось  стоять  в  очереди. Коменданты  домов с
толстыми домовыми книгами суетились около мобилизованных.  Вид у комендантов
был   виноватый   и  заискивающий.  Они   усиленно  угощали   мобилизованных