Что  касается меня, то я встретил  Февральскую революцию с мальчишеским
восторгом, хотя мне было уже двадцать пять лет. Мне наивно верилось, что эта
революция   может  внезапно  переменить  людей  к   лучшему   и   объединить
непримиримых  врагов. Мне  казалось, что  человеку  не так  уж  трудно  ради
бесспорных  ценностей   революции  отказаться  от  пережитков  прошлого,  от
всяческой скверны и прежде всего от  жажды обогащения, национальной вражды и
угнетения себе подобных.

Я был всегда уверен, что в каждом человеке заложены зачатки доброй воли
и все дело лишь в том, чтобы вызвать их из глубины его существа.

Но скоро я убедился, что эти прекраснодушные  настроения --  наполовину
дым и тлен.  Каждый день  швырял мне в лицо жесткие доказательства того, что
человек  не  так  просто меняется и  революция  пока  что не  уничтожила  ни
ненависти, ни взаимного недоверия.
Я гнал от себя  эту неприятную мысль,  но она не уходила и омрачала мою
радость.  Все  чаще  вспыхивал  гнев.  Особенно  сильно  я начал  ненавидеть
приглаженных и либеральных интеллигентов, стремительно и  явно  поглупевших,
по моему мнению, от недоброжелательства к своему, недавно еще умилявшему их,
народу.  Но  это еще не значило, что я целиком принимал в то время революцию
Октябрьскую.  Многое я принимал, иное  отвергал, особенно все,  что казалось
мне пренебрежением к прошлой культуре.

Принять  целиком  Октябрь  мне  мешало мое  идеалистическое воспитание.
Поэтому  первые  два-три  года  Октябрьской  революции  я прожил  не как  ее
участник, а как глубоко заинтересованный свидетель.

Только в  1920 году я  понял,  что нет другого  пути, чем тот,  который
избран моим народом. Тогда сразу же отлегло от сердца. Началось время веры и
больших  надежд Дальнейшая жизнь пошла уже не случайно, а более осмысленно и
более  или  менее твердо по  пути  служения  народу  в той  области, которая
представлялась мне наиболее  действенной и соответствующей моим  силам,--  в
литературе.

Неизвестно,  какой путь  лучше  -- от  сомнения к  признанию или  путь,